Данте попал снова. В левый бок, туда же. У меня потемнело в глазах на секунду, ровно на секунду, но не больше.

— Держи руки, чтоб тебя! — крикнул кто-то из темноты. Не Джорджи, кто-то другой.

Держу, подумал я. Просто не так, как вы думаете.

Я пропустил еще раз, специально, в плечо, это не смертельно. После чего отступил на полшага и дал себе чуть ссутулиться.

Левая рука опустилась, видимо, окончательно, наверное, совсем устала. Данте это видел, потому что именно за этим и следил.

Он улыбнулся чуть шире. Вот оно.

Когда человек решает, что выиграл, он перестает думать о том, как не проиграть. Это базовый механизм, я объяснял его студентам на втором курсе, на лекции про ошибки атрибуции.

Победитель перестает защищаться. Победитель атакует.

Данте собрался. Я видел это по тому, как чуть изменилось его дыхание, стало глубже, короче. По тому, как правое плечо отошло назад на сантиметр, выдавая то, чего он сам не замечал. По тому, как ноги перенесли вес.

Лампа над пятаком качнулась, от сквозняка, или от топота, или просто так, потому что привыкла качаться весь вечер. Тени прыгнули в сторону.

На секунду лицо Данте оказалось в темноте, потом снова в свете, и улыбка на нем была уже не спокойной, а сосредоточенной.

Он ударил.

Размах был широким и красивым, он вложил в него все силы, потому что был уверен в себе, и правая рука пошла по дуге, которую я уже видел пятнадцать раз за этот бой и которую ждал именно сейчас.

Я нырнул. Не назад, а вперед и влево, под руку, туда, где у него не было ничего, кроме открытого подбородка и чуть удивленных глаз.

Левый хук я бил коротко, без замаха, так, как это умело делать тело Винсента Ла Руссо, не спрашивая разрешения у мозга Геннадия Рябова. Снизу вверх, в точку чуть левее подбородка, туда, где проходит челюстная ветвь тройничного нерва, это я уже знал как психолог, хотя и не планировал применять эти знания таким образом.

Удар прошел правильно. Это чувствовалось, не болью, а тем, как рука вдруг встретила не сопротивление, а пустоту, потому что то, во что я ударил, уже полетело в другую сторону.

Данте Бруно не упал красиво. Он просто перестал стоять, сразу, без промежуточной стадии, как гаснет свет, когда выключают рубильник.

Колени подогнулись, корпус пошел вправо, и он оказался на опилках, лицом вверх, и смотрел в потолок с тем выражением искреннего недоумения, которое бывает у человека, когда реальность расходится с его ожиданиями кардинально и без предупреждения.

Улыбка никуда не делась. Просто стала немного растерянной.

Тишина в подвале длилась ровно две секунды. Я считал подсознательно.