Потом помещение словно взорвалось.

Кричали все: итальянцы, ирландцы, двое пуэрториканцев у стены, которые, кажется, поставили на меня в последний момент и теперь об этом не жалели. Кто-то свистел. Кто-то хлопал соседа по спине так, что тот чуть не упал.

Транзистор у стены продолжал играть Донну Саммер, и в этом было что-то сюрреалистическое, электронный пульс семьдесят восьмого года, дым, опилки, запах крови и горячих колбасок, и я стою посреди всего этого в чужом теле, в чужом времени, с кучей выигранных денег, которых у меня еще час назад не было.

— Что это было? — спросил Данте у потолка, продолжая лежать, не двигаясь.

Голос был ровным, без обиды. Профессиональное любопытство.

— Психология, — сказал я.

Он моргнул. Подумал.

— Надо же, — сказал он.

И больше ничего не добавил.

Константинос считал деньги долго и аккуратно, как человек, для которого это любимое занятие. Деньги лежали стопками на столе, мятые, разномастные, в пятнах табака и масла.

Он пересчитал дважды. Потом поднял глаза на меня.

— Пятьдесят семь тысяч четыреста, — сказал он.

Я смотрел на стопки.

Пятьдесят семь тысяч. Только что мне удалось за один вечер, тремя боями в подвале под прачечной, решить проблему, которую я не мог решить все предыдущее время.

— Вычти свой процент, — сказал я.

— Уже вычел, — ответил Константинос. — Это без него.

Я кивнул. Начал пихать деньги в карманы куртки, аккуратно, стопка за стопкой.

Джорджи стоял рядом и молчал. Это было подозрительно, Джорджи редко молчал.

— Что? — спросил я.

— Ничего, — сказал он. — Просто… Ты же раньше не умел так.

— Как?

— Вот так, — он неопределенно махнул рукой в сторону пятака. — Думать во время боя. Ты раньше просто бил. И тебя тоже просто били. Иногда ты выигрывал.

Иногда нет.

— Люди меняются, Джорджи.

Он помолчал.

— Мозгоправ, — сказал он наконец, с интонацией, в которой было что-то среднее между вопросом и констатацией. — Ты сейчас точно Винни Ла Руссо?

Я застегнул куртку. Похлопал себя по карману, деньги на месте.

— Кем же мне еще быть? — ответил я вопросом на вопрос.

Джорджи посмотрел на меня еще немного. Потом медленно кивнул, как человек, который решил не думать об этих странностях дальше, потому что некоторые мысли лучше не додумывать до конца.

— Пойдем, — сказал он. — Выпьем. Ты заслужил.

— Если хочешь, пей сам, — сказал я. — Мне завтра к Пистолоцци.

На улице была ночь, уже почти утро. Бронкс спал тем тревожным сном, которым спят города, не вполне уверенные в завтрашнем дне.

Где-то далеко выла полицейская сирена. Привычный звук для этих мест. Как будильник. Под ногами хрустело битое стекло.