Я опустил взгляд: действительно, левая рука опущена чуть ниже, чем нужно. Инстинктивно берег бок.

Вот почему он улыбается. Он видит все. Он умный.

Умный и самоуверенный — это тоже информация. Самоуверенные люди делают одну и ту же ошибку, они предсказуемы в своей уверенности. Они делают то, что умеют лучше всего, и не ждут, что противник узнает об этом заранее.

Хлопок Константиноса.

Данте Бруно не торопился. Это говорило само за себя. Он знал, что время работает на него. Что я устал. Что мои ребра ушиблены.

Он начал давить, планомерно, без суеты. Не так тяжело, как Маккормик, но точнее.

Каждый удар шел туда, куда надо, в левый бок, чуть ниже ребер, в то место, которое уже болело. Один раз он попал.

Второй раз я успел отвести его руку. Но затем он снова попал.

Я зашипел сквозь зубы. Толпа услышала меня.

— Винни, держись! — крикнул Джорджи откуда-то из темноты. Голос его чуть дрожал.

Держусь, согласился я мысленно. Но это не тот план, чтобы выиграть такого противника.

Данте снова улыбнулся. Он видел, что я терплю. И это ему нравилось.

Терпение присуще человеку, который уже проигрывает.

Или, поправил я себя, тому человеку, который ждет.

Я вспомнил одно простое правило, которое однажды прочитал в книге по переговорной психологии. Если человек уверен в своем преимуществе, он перестает защищать слабые места.

Потому что зачем ему это надо? Он же и так выигрывает.

Данте Бруно был правшой. Сильная сторона у него правая. Левая рука работала у него как связующая, направляющая. Когда он бил правой, всегда чуть открывал левый бок, подбородок уходил вперед.

Всегда. Без исключений. За все время боя ни разу иначе.

Я начал считать. Не удары, а паузы между ними. Раз, два, правая. Раз, два, снова правая.

Ритм как метроном. Данте не знал, что у него есть ритм. Люди никогда не знают о своих ритмах. Это, собственно, и делает психолога полезным человеком.

Толпа между тем жила своей жизнью, отдельной от того, что происходило на пятаке. Я отмечал краем глаза, вечная привычка психолога все держать под контролем.

Кто-то у скамей спорил о ставках, громко, с жестикуляцией, едва не хватая соседа за воротник. Почти все курили, и дым от дешевых сигарет тянулся к качающейся лампе и там завивался в желтоватые кольца.

Радио у дальней стены, маленький транзистор, тихо играло что-то, что я не сразу опознал. А потом опознал: Донна Саммер, «I Feel Love», и ритмичный пульс этой песни странно рифмовался с тем, что происходило на пятаке, здесь тоже ритм, и еще есть счет, который течет и его невозможно остановить, как время.