— И чем же?

Великий поэт заговорщически понизил голос для декламации шаловливых виршей, их услышали только мы со Строгановым:

Я научил послушливую рукуОбманывать печальную разлукуИ услаждать безмолвные часы…

— Нехорошо пошутил-то, Александр Сергеич! — граф неподдельно возмутился скабрёзной вольности поэта. — У самого, баловня женщин и судьбы, небось не завелось сердечной привязанности, чтобы в кавказской дали сердце ёкнуло? Твой вечный стиль — стихи сложить о любви неземной, «я помню чудное мгновенье», назавтра посвятить другие вирши иной властительнице дум.

— Вредно тебе с поэтами общаться. Сам строфой заговорил. Но ты не прав. Пройдём в зал, и там непременно познакомлю с Натальей Николавной Гончаровой, истинной belle femme. Поверишь ли, когда впервые увидал её, она не вошла — взошла подобно звезде, затмив другие светила, — тут Пушкин взгрустнул. — И, увы, с её маменькой в сопровождении, та на помилуй Бог не хочет видеть подле дочери ветреного поэта. Сие зловредное существо рассудило, что дочь интересна и модна, и для многих желанная партия, оттого скорее тщится выдать её замуж, ибо война убивает женихов. Посему, мой толстокожий друг, убегаю на Кавказ от любви возвышенной и неразделённой.

Я с чувством пожал ему руку. В моём мире Пушкин прожил до 1837 года, до роковой дуэли, но история уже совсем другая, Александр Сергеевич может гораздо раньше нарваться на бретёра, не менее удачливого, чем Дантес, или на черкесскую пулю.

Закончился приём у Строгановых, и следующий тоже, а в воздухе таяла весна, несущая на этот раз не предчувствие легкомысленного лета, но ожидание просохших дорог, по которым пойдут войска, дабы вернуться в куда меньшем числе. Ермоловская победа над персами, поднявшая боевой дух в новой Империи, здравомыслящим людям не застила взор обманчивыми надеждами — османская армия не в пример сильнее шахской.

Демидов трижды отклонял моё прошение и согласился, наконец, отправить меня к Паскевичу, только когда я пригрозил выйти в отставку и идти в армию вольноопределяющимся. А что, на чин и звание наплевать, снова сколочу егерский спецназ, только с магазинными винтовками и револьверами; нашему брату едино: что турок, что француз, все они, пришедшие на нашу землю, одинаково падают рылом в эту землю, получив пулю в башку.

Груша знала о моих стремлениях и молилась, чтоб премьер и четвёртое мое прошение порвал, как три прежних. Посему ничего не сказал ей заранее, объявил ей, детям и Пахому накануне отъезда, запретив проводы.

Жена даже не плакала, не причитала. Только стояла, прижав руки к груди, дети бросились обнимать… Один Пахом сказал спокойно, будто не удивился ничуть: я с вами, барин. А ведь ему — под пятьдесят, по меркам простого люда он старик, куда ему на войну! Но — поехал.