Во-первых, одна Навь знает, сколько Ядвиге лет. Может, она родилась тогда, когда русского языка в его нынешнем виде ещё не существовало, и писали только на бересте. А во-вторых, немного мудрости в том, чтобы поправлять старушек-ведьм, которые плюнуть могут в тебя и превратить в козлёночка или там, в жабу.

* * *

Маяк. Каждый раз, когда я видел этот дом, невольно улыбался. Колдухинский маяк абсолютно не соответствовал классическому представлению о таковых. Здесь, на башне, не было комнаты с прожектором, разрезающим тьму лучом надежды, не витал вокруг запах соли и йода, и никаких чаек, которые бы кружили над скалами.

Башня, стилизованная под маяк, была местом жительства Агафьи, стояла на краю посёлка среди огородов и полей и была видна сильно издалека. По дороге к ней я написал Василисе СМС, чтобы предупредить о своём скором приезде.

Дверь отворилась раньше, чем я успел постучать. Агафья явно караулила меня, махнула рукой, чтобы не разувался, и сразу же повела в дом.

В ярко освещённой кухне с белыми стенами собралось много народу. Кроме самой Агафьи тут была строгая и напряжённая, словно натянутая струна, Василиса. На диване расположилась Ольга Андреевна, мать Ярослава, молчаливая и сосредоточенная, не сводившая глаз с сына, который когда-то её узнавал и любил, а сейчас стал чужим, незнакомым существом.

Он мерил шагами (а шагал он на всех четырёх конечностях) пространство кухни, двигаясь неровно, угловато, неправильно с точки зрения анатомии. Его человеческие колени были полусогнутыми (потому что скелет человека, как ни крути, рассчитан на вертикальное хождение), а вытянутые во всю длину руки были защищены перчатками, чтобы не разбились от неестественной нагрузки. Сейчас он был зверем, запертым в геометрию человеческого тела.

Ярослав тихо зарычал, уткнувшись носом в щель двери, ведущей из кухни во двор. Звук был низким, вибрирующим, рождающимся не в горле, а где-то в недрах живота.

Стены раздражали его звериную сущность, которая хотела простора и просилась на улицу.

— Мы тебя ждём, — голос Василисы прозвучал тихо, но в напряжённой тишине был прекрасно слышен. — Не выпускаем его. Если он вырвется сейчас… Каждый его выход «побегать» — это риск. Какой-нибудь Осоедов… он ведь не станет разбираться. Увидит тень, услышит вой, увидит блеск глаз. Застрелит и фамилии не спросит.

— У Осоедова вроде бы нет оружия, — возразил я.

— Осоедов такой не один, а «вроде» это понятие ненадёжное. Ты привёз зелье?

Я поднял бутылку. Свет лампочки преломился в прозрачной жидкости, и на мгновение мне показалось, что вода внутри засветилась собственным, внутренним светом — холодным и равнодушным.