Он шел тяжело.

Перегруженный углем и трофеями, с наспех приклепанным рулем, он зарывался носом в каждую встречную волну. Осадка была критической — вода плескалась у самых шпигатов, и каждый раз, когда баржа клевала носом, ледяная пена захлестывала на палубу.

Я стоял в рубке, глядя на проплывающий мимо берег. Глаза слипались от бессонницы, тело ныло, словно меня пропустили через жернова.

ЧУХ… ЧУХ… ЧУХ…

Звук машины изменился. Вчерашний ровный, сильный ритм исчез. Теперь в нем слышалось постороннее, болезненное лязганье. Металл устал.

— Стучит, — сказал Анфим, наваливаясь на румпель всем телом. Новый руль, скованный Игнатом, был надежным, но тяжелым, как могильная плита. Баржа слушалась его с задержкой, рыская носом влево-вправо. — Слышишь, Мирон? Как будто молотком кто-то бьет внутри.

— Слышу, — отозвался я, кутаясь в варяжский плащ, который я снял с вешалки в шатре. Он пах чужим потом, но грел. — Левый шатун. Погнули мы его, когда с мели стягивали. Или когда в берег врезались. Теперь он бьет в подшипник.

— Надолго хватит?

— Не знаю. Пока железо терпит.

Мы ползли. Скорость против течения была смехотворной — километра три, может, четыре в час. Пешеход на берегу обогнал бы нас быстрым шагом.

— Кофе бы сейчас… — мечтательно протянул я, глядя на серую воду.

— Чего? — не понял Анфим.

— Отвар такой. Бодрящий. Забудь.

Я спустился на палубу.

Люди спали. Кто где упал. Игнат храпел на куче угля, обнимая свою кувалду. Никифор сидел у борта, глядя на воду остекленевшим взглядом. Рука его была примотана к туловищу куском рубахи.

— Как рука, боцман? — спросил я.

— Ноет, — буркнул он. — К дождю, наверное. Или к беде.

— Типун тебе на язык. Бед с нас хватит.

— Не нравится мне этот берег, Мирон, — Никифор кивнул на левую сторону, где стеной стоял еловый лес. — Тихий он больно. И вороны кружат. Не над падалью, а так… сопровождают.

Вдруг Левка, сидевший «вороньим гнездом» на крыше рубки (я посадил его туда как самого глазастого), свистнул.

— Дядь Мирон! Движение!

— Где?

— На левом берегу! Вон там, где просека к воде подходит!

Я схватил подзорную трубу — трофей, найденный в шатре Рыжего. Оптика была дрянная, мутная, стекла с пузырьками, но это было лучше, чем ничего.

Я навел трубу на берег.

Туман мешал. Деревья расплывались.

Но вот мелькнуло.

Среди серых стволов промелькнуло что-то цветное. Красное? Нет, рыжее.

Потом блеснуло. Металл.

Я сфокусировался.

Человек.

Он бежал трусцой вдоль кромки воды, легко перепрыгивая через корни и коряги. В кожаной куртке, с луком за спиной.

За ним второй. Третий. Пятый.

Они не прятались. Они бежали ровной цепочкой, след в след, как волчья стая.