Да и он, Максим, стал другим. Что такое человеческое достоинство, хорошо усвоил.
Ладный молодой человек в строгом черном костюме, отрекомендовавшийся дежурным адъютантом его высокопревосходительства штабс-капитаном Синицыным, тепло поприветствовал Румянцева — явно не в первый раз встречались, — корректно поздоровался с остальными, после чего провел гостей какими-то боковыми коридорами в рабочий кабинет премьера. Именно рабочий, а не известный всему миру парадный,.
Чернышев, поднявшийся навстречу гостям, выглядел примерно так, как описывал профессор — более медлительным, более хмурым, чем на телеэкране. И усталым. И, пожалуй, старше своих шестидесяти двух.
А в углу кабинета сидел в кресле еще один человек. Статный господин средних лет в идеально отутюженном сером костюме. Густые рыжеватые усы, волосы того же тона, но с проседью и заметно редеющие. Глаза слегка навыкате.
— Ваше величество, — произнес Румянцев, наклонив голову.
Максим с трудом унял непроизвольную дрожь в коленях, а император встал и проговорил, словно извиняясь:
— Иван Михайлович вот пригласил послушать. Здравствуйте, сударыня, здравствуйте, господа. И прошу вас, обойдемся без официозности. Называйте меня просто по имени и отчеству.
— Профессор, — предложил хозяин кабинета, — не будете ли добры произвести формальное представление?
После рукопожатий разместились в креслах.
— Что ж, весь круг посвященных в сборе, — сказал Чернышев. — Сейчас принесут чай, кофе и прочее — и начнем. Под запись, не возражаете?
Никто не возражал.
В глазах премьера внезапно зажегся огонек молодого интереса, даже любопытства.
— Когда-то, — сказал он, — на месте этого дворца стоял дом Чернышевых. Сто с лишним лет назад здесь расположилось правительство Империи, и теперь ваш покорный слуга его возглавляет. Высокопарно говоря, возвращение к теням предков. Впрочем, никаких призраков во дворце не замечено. А в вашем, господин Горетовский, мире — что на этом месте?
Максим вдруг окончательно перестал волноваться и ответил совершенно непринужденно:
— Мариинский дворец и стоит, Иван Михайлович. А в нем — Ленсовет. Ну, вроде как городская Дума. Правительство-то у нас — в Москве.
— Да-да, — проговорил Чернышев, — Николай Петрович упоминал… И о переименованиях тоже… Удивительно… А нет ли вашем Ленсовете какого-нибудь Чернышева?
— Фамилия не такая уж редкая, — улыбнулся Максим, — так что, возможно, есть. Только вряд ли это ваш родственник. Хотя в точности — не знаю. А вот в Исаакиевском соборе у нас музей…
— Прости Господи, — негромко произнес император. — А уж переименование — истинный позор. Я к личности Петра Великого, да и к его деяниям, отношусь, знаете ли, без пиетета, но так обходиться с историей…