Я хлопаю вместе со всеми, когда цветы и маленькие гоночные трофеи переходят из рук в руки. Это происходит автоматически. Но под этим скрывается странное, нарастающее давление в моей груди, которое не имеет ничего общего с восторгом фанатов, а скорее связано с тем фактом, что я знаю, чего это ему стоило.

Он сделал это.

Он действительно сделал это.

Эта мысль настолько велика, что из меня почти выбивает воздух. На мгновение я вообще не могу кричать. Мои глаза щиплет от холода.

Как только разыгрываются призы сегодняшней гонки и общий зачет в слаломе, атмосфера меняется. Тон диктора меняется, переходя на что-то более тяжелое. Работники курсов выносят отдельный низкий постамент с единственным трофеем на нем. Даже из толпы я вижу разницу: этот глобус больше, стекло толще, гравировка плотнее. Это похоже не столько на приз, сколько на солидный год.

“А теперь, - гремит голос, - победитель общего зачета Кубка мира...”

Он достает его, просматривая статистику — старты, подиумы, общее количество очков — словно произнося заклинание. Мой взгляд остается прикованным к стеклу, сквозь которое пробивается свет.

“...и большой Хрустальный глобус достается… Fabio Baier!”

Если шум при пробеге был волной, то это лавина. Люди кричат мне в ухо, флажки бьют меня по шлему, ревут клаксоны. Снег под моими лыжами вибрирует от этого. Этого слишком много и совершенно достаточно.

Мужчина в темном пальто — вероятно, чиновник FIS - подходит с глобусом в обеих руках. Вблизи он меньше, чем кажется по телевизору, но плотнее и тяжелее. Такой штукой можно сломать ногу, уронив ее. Фабио слегка поворачивается к нему лицом, поднимает руки, и на секунду он выглядит почти осторожным. Даже нежным. Как будто он берет ребенка, а не кусок стекла.

Он обхватывает пальцами ножку и основание, широко расставив большие пальцы для равновесия. Они позируют для официальных фотографий — пожимают друг другу руки, улыбаются в объективы. Глобус ловит свет и отбрасывает яркие осколки обратно в толпу. На большом экране над ними его лицо заполняет кадр, глаза прищурены, щеки раскраснелись от усилий и холода, и, может быть, немного от попыток не заплакать.

Я никогда в жизни не был так рад чужому результату. Даже за друзей. Не ради Луки, не ради кого-либо из богов, за которыми я привыкла наблюдать со своего дивана с распечатанными рейтингами на коленях. Это другое. Это приземлилось где-то внутри, где долгое время была пустота, и я не знал об этом.

Он поднимает глобус.

Сначала на высоту груди, проверяя вес, затем выше, руки прямые, стеклянный шар над головой, австрийский флаг за спиной, весь стадион беснуется. Некоторые парни целуют ее. Он этого не делает. Он просто смотрит на нее и смеется, не веря, как будто не может быть уверен, что она все еще там, когда он кладет ее.