Он наращивает преимущество в средней части. Сплиттер вспыхивает зеленым, затем зеленее: плюс шесть, плюс восемь, плюс девять. Каждый раз, когда он делает бросок, подставка прогибается сильнее; он сгибается вместе с ней, катаясь на внешней лыже так, словно танцует с ней, а не борется. Мои пальцы сжимаются вокруг кружки.

“Что бы ни случилось с Байером, сегодня он снова сядет за руль”, - говорит один из комментаторов.

“Похоже, перерыв в прошлые выходные его устроил”, - соглашается другой, и мне приходится сдержать улыбку. Если бы они только знали.

Они достигли последнего временного интервала перед стеной: минус 0,95. Почти целая секунда.

“ Держи это, ” шепчу я. — Держи это, держи это...

Он преодолевает слепой удар на последней подаче и исчезает на мгновение, проваливаясь в никуда. Когда он появляется снова, это происходит в том ужасном, но прекрасном желобе, где уклон достигает шестидесяти процентов, а ворота установлены поперек линии падения просто для виду. Лезвия скрежещут по льду; толпа ревет, коровьи колокольчики создают стену шума даже сквозь телевизионный микс.

Многие парни катаются по этому участку так, словно спускаются на цыпочках по лестнице с бомбой в руках. Он не катается. Он держит лыжи опущенными и бросается в красно-сине-красный коридор, как делал это со мной в том гостиничном номере: полный вперед, без дрожи. На каждом повороте вы можете видеть, как внешняя лыжа врезается внутрь, разбрызгивая веер стружки вместо дыма от заноса.

“Посмотри на это”, - говорит папа, наклоняясь вперед. “Теперь он действительно собирается это сделать”.

Я понимаю, что задерживаю дыхание.

За три гейта до финиша его отбрасывает большая колея — всего на долю секунды — и он восстанавливается с яростным, почти сердитым нажимом на следующие гейты, от которого у меня сочувственно ноют бедра. Он пересекает черту, и время вспыхивает зеленым:

-1.02.

Одна точка ноль на две секунды впереди.

Стадион беснуется. Флаги, колокола и люди, выкрикивающие его имя на трех языках. В нашей гостиной папа издает тихий одобрительный свист.

“Вот так, - говорит он, - ты отвечаешь людям, которые говорят, что с тобой покончено”.

На экране лицо Фабио наконец-то разглаживается. Не просто вежливая улыбка победителя — настоящая, с округлившимися глазами и ямочками на щеках. Керн врывается на финишную прямую прямо на него; они сталкиваются в объятиях, которые чуть не сбивают их обоих с ног, смеются, стукаясь шлемами друг о друга, когда они кричат что-то, чего мы не слышим из-за шума. Двое мужчин, которые только что пережили Чуэнисбергли и точно знают, что это значит.