Ход переходит в среднюю часть, где ритм набирает обороты, и комбинации начинают складываться. Здесь, наконец, я чувствую, как что-то ослабевает. Формы поворота, которые я отрепетировал в inspection, со щелчком встают на место, и мои лыжи начинают разговаривать с холмом на понятном мне языке. Я выполняю пару ключевых смещений чище, чем мне удавалось даже в мыслях, блокируя голенью шесты с таким приятным хрустом, бедра двигаются именно туда, куда я хочу.

Затем появляются ворота задержки, которые я мысленно обозначил как ловушку. Я вхожу в это с приличной установкой, но какой-то маленький инстинкт самосохранения чуть раньше времени нажимает на тормоза. Я обхожу край, вместо того чтобы пустить все на самотек, всего на мгновение. Я чувствую, как время прямо здесь истекает кровью — ничего драматичного, никакой огромной ошибки, просто то крошечное вежливое колебание, которое ты никогда не вернешь. Я знаю это, даже когда делаю это, и вспышка раздражения вспыхивает горячей и короткой вспышкой в моей груди. Слишком безопасно.

Нет времени останавливаться. Нижняя часть возвращается к финишу, шум стадиона нарастает, когда я появляюсь в поле зрения. Я беру приличную линию — ничего неровного, никаких поздних скремблов, никаких диких сейвов для основного барабана. Я двигаюсь хорошо, но чувствую, что оставляю за столом немного скорости, предпочитая чистоту безумию. Для первого заезда на этом холме я заключил с самим собой такую сделку.

Последние ворота проносятся мимо, последнее сжатие ударяет по моим ногам, а затем я перелетаю черту, лыжи все еще режут, а не заносятся. Рев толпы окутывает меня, когда я выпрямляюсь, поднимаю взгляд на табло хронометража, моргая от рези в глазах.

Мое имя всплывает как второе — сначала я даже не улавливаю точное место, только отрыв примерно в три десятых от лидера.

Резкий, неверящий вдох вырывается из меня, наполовину смех, наполовину выдох. “ Лучше, чем ожидалось, ” бормочу я в щиток на подбородке, грудь вздымается. Первая группа во втором забеге. В слаломе. На Ганслерне. Я позволяю цифрам успокоиться, позволяю реальности взять себя в руки.

“Я возьму это”, - говорю я себе, и на этот раз эта мысль звучит не как оправдание, а как обещание.

***

Возвращаюсь в палатку, воздух густой от влажной шерсти, мази и остывающего адреналина. Куртки висят на каждом крючке, с них капает; от ботинок под скамейками идет пар. Тренеры склоняются над планшетами, повторяя одни и те же комбинации, вычерчивая линии в воздухе своими шестами.

Макс опускается рядом со мной, его плечи все еще припорошены снегом. “Для динозавра GS, - говорит он, - ты выглядел не так уж плохо”.