“ И то, и другое, ” отвечаю я. Я крепче сжимаю руль; я чувствую мозоли на коже. - И я бы предпочел заняться этим в постели, где не пахнет дизельным топливом.

Она удовлетворенно хмыкает и, наконец, позволяет своей руке полностью опуститься на собственную ногу. Воздух в машине не становится менее заряженным. Каждый километр в сторону Райтеральма похож на инспекцию гонки, напряжение нарастает, все нервы настроены на одно и то же: ее тело рядом с моим, воспоминание о ней в моих руках, тот факт, что на этот раз мне не нужно притворяться, что через несколько часов наши пути разойдутся.

К тому времени, когда мы сворачиваем с главной дороги и в канавах появляются первые пятна грязного снега, я принял ровно одно четкое решение: никаких быстрых остановок. Не сегодня. Я хочу отвести ее к себе домой, закрыть дверь и как следует снять это напряжение, слой за слоем, пока между нами не останется ничего, что было бы похоже на несчастный случай.

***

Лестница, ведущая в апартаменты федерации, пахнет воском, влажным бетоном и чьей-то переваренной картошкой. Не совсем соблазнительный саундтрек. Я закидываю ее сумку через дверь, включаю свет, и квартира словно просыпается: односпальная кровать, тонкий матрас, письменный стол с моим ноутбуком и кружкой кофе на деревянной поверхности, сушилка, прогибающаяся под слоями основы, запасные ботинки, засунутые в пакеты на молнии в углу. Печальное растение у окна наполовину засохло, как будто сдалось где-то в середине сезона.

На полсекунды я смотрю на это ее глазами и вздрагиваю. Затем она заходит мне за спину, и вся комната меняется.

Она проходит мимо, теплая куртка скользит по моей руке, и внезапно вокруг пахнет не столько картошкой, сколько вокзалом и ее шампунем. Она бросает маленькую сумку на стул и встряхивает волосами, выбивающимися из-под капюшона. Ее куртка вешается на крючок рядом с моей, ее рукав ниспадает мне на воротник. Ее ботинки с грохотом опускаются рядом с моими кроссовками, пальцы ног почти соприкасаются. Когда она прислоняет свою спортивную сумку к стене под окном, логотип Lusti мигает в моем пространстве, что-то в глубине моей груди сжимается. Вот оно: ее жизнь перетекает в мою в виде глупых, обычных предметов.

“Итак, это роскошный дворец межсезонья”, - говорит она, медленно поворачиваясь и приподнимая бровь.

“Пять звезд”, - говорю я. “Шесть, если считать стиральную машину, которая съедает носки и полотенца”.

Уголок ее рта приподнимается, но шутка ничего не проясняет. Вместо этого воздух становится плотным. Металл гондолы, гостиничные простыни, каждое грязное предложение, которым мы переписывались с тех пор, — все это, кажется, занимает пространство между нами. Она складывает руки на груди, не то чтобы обертываясь, скорее физически сдерживая выброс адреналина.