Благочинные, сердобольные!

Мы возвестники благославия,

Открывайте дверь, быть вам в здравии.

Мы не ухари-куролесники,

А скитальцы мы, благовестники.

Вы, хозяева, кем бы ни были,

Быть сегодня вам с честью-прибылью![2]

Однако полностью исчезли уличные актеры, акробаты, также не видно было и проституток с астрологами. Видимо развлечения в Поминовение строго ранжировались.

— Мы остановились на том, что ты решила развлечься, — напомнила Елена.

— Да нет же! — досадливо передернула плечами Флесса. — Не только. О, смотри!

Обычно луна выкатывалась на небо одновременно с заходом солнца, так что по утрам и вечерам землю освещали два светила одновременно, будто передавая друг другу эстафету. Но в этот вечер серебристый диск ощутимо запоздал, и только сейчас проявил себя, когда тьма уже опускалась на Город. Обычно луна казалась белой, с желтым или красноватым отливом, сейчас же громадный диск отливал мрачной, торжественной синевой. Как в ту ночь на Пустошах, когда бригада отправилась в свой последний поход.

Появление ночного светила вызвало приступ гула, будто волна ударила в несокрушимый утес и отозвалась нескончаемым эхом. Многотысячная толпа выдохнула как единый организм, мужчины поднимали на руки детей и женщин, поднимая их ближе к небу, словно желая пожертвовать луне. После секундного промедления музыканты ударили по струнам и завертели колеса с новыми силами.

— Я не хотела тебя убивать, — объяснила графиня. — Зачем? Ты можешь мне послужить иным способом.

— Я никому не служу!

— Правда? — скептически изогнула бровь Флесса. — Так это не тебя я видела с ножом в руке над трупом?

— Это другое, — буркнула лекарка. — Это работа.

— Ну, так поработай на меня.

Елена посмотрела на графиню в упор. Произнесенные слова тонули в шуме, который все нарастал. Девушке было… странно. Не хорошо и не плохо. Усталость после тренировки у Чертежника столкнулась с адреналиновым ударом и породила закрученную смесь чувств. Ожидание, опасение, готовность к словесному поединку, нервное возбуждение. Дыхание перехватывало, пальцы подрагивали как у ребенка, которому нельзя открыть подарок. Сознание будоражил тонкий запах графской парфюмерии. Толпа вокруг электризовала воздух ожиданием, и женщина чувствовала себя частью единого организма, доведенного до крайности предвкушением чего-то удивительного. От всего этого шла кругом голова, как после хорошего глотка вина.

И — боже мой! — до чего же Флесса была похожа на Шену. Да, совершенно другой тип лица, другой голос, даже рост, но все же… В изгибе бледных губ, в прищуре уголков глаз скрывался призрак былого. Тех коротких часов — единственных за два минувших года — когда Елена чувствовала себя абсолютно счастливой.