А еще Люнна подумала, что эти церковники довольно странные, непривычные. В большинстве своем они не носили косичек Джа, однако не сверкали зеркальными лысинами. Мрачные дядьки, шагающие в колонне, стриглись почти как солдаты, кто-то под «горшок», а кто-то и в «конскую гриву», которая закручивалась в амортизирующий подшлемный валик. Выглядело это не сказать, чтобы угрожающе… скорее непривычно и зловеще. Армейского вида колонна из безоружных служителей господа была одета в халаты одинакового темно-коричневого цвета, шла в полной тишине, без привычных песнопений, лишь выбивая четкий ритм деревянными подошвами. Время от времени строевые монахи останавливались и стучали левым кулаком в грудь, одновременно воздевая к небу большой палец правой, указывая, что господь един в их сердцах.
На картинке этот гибрид степи, буддизма и «афро» выглядел бы забавно. В реальности и движении — хотелось отойти подальше, избавляясь от чувства неправильности. От шествия веяло чисто армейской организованностью и порядком солдатского строя. Может какие-то заезжие культисты, паломничество?
Вид служителей культа отринул Елену от желания сходить в Храм. Она здраво рассудила, что монументальное здание оставалось на месте сотни лет и, наверное, простоит еще день-другой. А сейчас время заняться более насущными делами. Елена свернула в направлении ближайшей улицы оружейников, твердо рассчитывая купить оружие. Увы, на хороший меч денег не хватало — в ожидании обещанной награды от герцогини лекарка обновила, наконец, гардероб и прикупила полезных мелочей, в том числе экстрактов и трав осенней сушки для будущих лекарств. Но Елена рассудила, что лучше иметь что-то, чем обходиться ножиком в ожидании неминуемых приключений.
Город лихорадило, слухи мчались по домам и улицам как лесной пожар, обрастая невероятными деталями и ужасающими придумками. Все разговоры, так или иначе, крутились вокруг медных денег и серебряного каравана из Сальтолучарда. «Медь» и «серебро» — эти два слова возникали в любой беседе, перепрыгивали из окна в окно, неслись по кабакам и харчевням. Даже золотари и сборщики навоза готовы были рассуждать о чистоте металла южных рудников, а проститутки могли квалифицированно судить о сравнительной пагубности медных и бронзовых денег.
Елена снова чувствовала себя как-то наособицу от всего этого. Город жил, волновался, готовился к своим испытаниям и заботам, а лекарка двигалась в параллельном русле. И, бредя от лавки к лавке, Елена раз за разом возвращалась к одной и той же мысли, точнее двум соображениям, которые шли в плотной связке — неприятной, горькой, обидной, щедро сдобренной нотками безнадежности. И беспощадной в своей очевидности.