Женщина и бандит вошли в клинч, левая рука Елены с плащом и ножом оказалась блокированной, правая более свободна и, в то же время, безоружна. Уголовник, сопя и дыша кислым луком, вертел костяной иглой, пытаясь вонзить ее, наконец, по-человечески. Инстинкт брюзгливым голосом Чертежника шепнул Елене, что если она прямо сейчас не придумает что-нибудь оригинальное, это конец. Женщина прижалась к противнику еще сильнее, обхватила, как любовника, и с силой оттолкнулась ногой, увлекая два сцепившихся тела вниз.
Они покатились кувырком, под аккомпанемент деревянного треска и криков снизу. Казалось, сам дом вопиял в тревоге, пораженный удивительными, невиданными событиями. Где-то по пути хрупкая баранья кость сломалась, а Елена выронила нож, получив наглядный урок того, что даже страховочный шнурок не помогает, если хват недостаточно крепок. Пересчитав несколько ступеней, клубок из сцепившихся людей поменял траекторию и свалился вбок. Уже внизу, перебив несколько пустых горшков и поломав старую колыбель Малышки, распался на два стонущих от боли тела.
— Убей тварину! — вопил откуда-то сбоку номер два. — Кончай его, бога ради! Боже, боже, боже, боже, нога моя! Спина! Ноги!! Спина!! Ноги не шевелятся!!!
«Его?» — машинально подумала Елена, поднимаясь на четвереньки. — «Все еще не понял».
Болело все, казалось, она приложилась каждой косточкой, каждым суставом. Сломанная год назад рука снова почти вышла из строя. Угол ступеньки едва не пробил висок, но дело ограничилось ссадиной, которая теперь заплывала кровью. Теплые струйки катились по щеке и забегали в уголок рта, оставляя вкус хорошо облизанной дверной ручки. Еще что-то было разбито и, вроде бы, кровила не только голова. Да еще костяное острие таки накололо живот, к счастью неглубоко, однако все это было не важно. Ненависть электризовала каждую клеточку избитого, раненого тела. Ненависть заполняла легкие и сердце при каждом вдохе. Ненависть заглушала боль лучше всякого эликсира, хотя бы потому, что не туманила разум сонным безразличием.
«Смерть любит меня!»
Налетчик уже поднялся, шатаясь, но будучи готовым к бою. Попробовал снова метнуть кистень в темный силуэт, потерял мгновение или два, подтягивая бечевку. Елена, встав на колено, вслепую пошарила кругом, пальцы ухватились за что-то недлинное и угловатое, кажется, обломок детской кроватки. Слишком легкий и короткий для дубинки, но хоть что-то. Она бросилась вперед, оттолкнувшись опорной ногой.
Уже не успевая бросить, налетчик ударил, сжав костяную гирьку в кулаке и попал, но слабо, замаха не хватило. Елена сжала зубы до хруста, чувствуя новую вспышку боли, в следующее мгновение кусок дерева в ее руке воткнулся прямо в пах противнику. Будь у того нормальные штаны, плотная кожа и клапан защитили бы, ослабив удар. Но бандит форсил по южному обычаю, натянув обтягивающие чулки, достаточно тонкие. Жуткая, непередаваемая вспышка боли скрючила его, бросила на пол. Рыча, как зверь, Елена оказалась сверху и, сжимая все тот же обломок в скрюченном кулаке, ударом сверху вниз воткнула деревяшку в глаз. Вернее в то место, где вроде бы мог находиться глаз, потому что единственным источником света здесь была тускло мерцавшая лампа с подгнившим фаршем из рыбьей требухи.