Лысый — метрах в трёх от меня, скорчившись в позе сломанной куклы. Голова вывернута под неестественным углом, рука, та самая, что только что шарила по моему телу, сломана в локте так, что кость прорвала кожу и белела в темноте влажным осколком. Он не двигался. Вообще.

Сальный — лежал ниже, лицом в лужу. Из-под головы медленно расползалась тёмная жижа, густая и блестящая. Возле его правой руки, которая ещё минуту назад расстёгивала ширинку, валялся нож-бабочка, раскрытый и бесполезный.

И тишина. Только капли — то ли дождя, то ли крови — мерно стучали по брусчатке.

Ридан стоял между ними. Даже не запыхался. На рубашке — ни пятнышка. Он смотрел на меня, и в его взгляде что-то изменилось. Ярость ушла, спряталась глубоко внутрь, осталась только странная, напряжённая сосредоточенность.

— Спасибо, — прохрипела я.

Голос прозвучал чужим, сиплым, будто не моим. Я поднесла руку к горлу — пальцы мгновенно стали липкими и влажными. В тусклом свете увидела на подушечках тёмные капли. Кровь. Моя кровь. Порез саднило, пульсировало болью.

Ридан сделал шаг, другой — и оказался рядом. Так близко, что я снова ощутила его запах — древесный, такой знакомый, такой родной, что на глаза навернулись слёзы. Слёзы облегчения, ужаса, боли — всего сразу.

— Ты когда-нибудь научишься действовать без приключений? — спросил он, и в голосе не было упрёка. Скорее усталая насмешка, за которой пряталось что-то тёплое.

Он сунул руку в карман брюк и протянул мне платок. Белый, идеально сложенный квадрат ткани — такие носят только те, кто привык к порядку во всём.

Я взяла дрожащими пальцами, прижала к шее. Ткань мгновенно пропиталась алым, прилипла к порезу. Руки тряслись так сильно, что я боялась — выроню.

Ридан смотрел на меня. Взгляд скользнул по лицу, по крови на ключице, спустился ниже — на разорванное платье, на голые бёдра, на трусики, которые теперь безнадёжно испорчены и висят лоскутами. В его глазах мелькнуло что-то тёмное, опасное, но он ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что на скулах заходили желваки.

Потом медленно, очень медленно, поднял руку и коснулся моего подбородка. Пальцы — горячие, несмотря на ночную сырость — чуть сжались, заставляя запрокинуть голову. Он отвёл платок, осмотрел порез. Я замерла, чувствуя его дыхание на своей коже, чувствуя каждую линию его ладони на моём лице.

— Глубокая? — прошептала я.

— Нет, — ответил он, и голос его прозвучал глухо. — Царапина. Заживёт.

Он отпустил меня и, развернувшись, подошёл к моей сумке, которая валялась в луже, раскрывшись. Косметичка, платья, чулки, пояса — всё перемешалось с грязной водой. Ридан наклонился, быстрым движением собрал вещи обратно, не глядя, что берёт, застегнул молнию и вернулся ко мне.