— Жива, мамуль, — прошептала я в её плечо. — Всё хорошо.
Дарен окинул нас взглядом — меня, Ридана, Элиана — и присвистнул.
— Ну, вы там как? — спросил он, складывая руки на груди. — Отца прибили, брата прихватили. Может, ещё какого родственника из шкафа достанем? А то у нас в Гильдии давно не было семейных подрядов.
Кассандра метнула в него ледяной взгляд.
— Дарен.
— Что? — он развёл руками. — Я молчу, молчу. Только скажите, что в Бастионе меня ждет горячий чан. А то я уже весь в пыли, как тот диван в поместье.
Я невольно улыбнулась. Даже мама, несмотря на всё, слабо улыбнулась уголками губ.
— Идёмте, — сказал Ридан, беря меня за руку. — Надо вернуться в Бастион.
Мы двинулись к порталу. Я шла, опираясь на Ридана, и чувствовала, как его тепло согревает меня. Элиан плёлся сзади, Дарен держал его на прицеле, но уже без прежней враждебности. Кассандра вела маму, которая то и дело оборачивалась на меня, будто боялась, что я исчезну.
А я смотрела на серое небо Имерии и думала: это только начало.
Глава 16
Сутки.
Всего одни сутки прошли с того момента, как мы вернулись в Бастион. А казалось — вечность.
Я наконец-то выспалась. Настоящий сон, без кошмаров, без чёрных туманов и криков. Просто провалилась в мягкую темноту и не видела ничего. Проснулась от того, что кто-то осторожно поправил одеяло на моих плечах. Открыла глаза — никого. Только сбившаяся ткань да едва уловимый запах древесной горечи. Ридан заходил.
Мама и брат были у лекарей. Их осматривали, поили восстанавливающими зельями, зашивали раны, которые оказались глубже, чем я думала. Меня тоже хотели вести, но я отказалась. Сказала, что мне ничего не нужно, только тишина.
Но тишина оказалась обманчивой.
Вопрос сверлил изнутри, как заноза: где Алдис?
Он не появлялся. Не подавал признаков жизни. Смотрители Бастиона не засекли ни одной вспышки тёмной магии в пределах Имерии. Портал в театре, который закрыли, оставался мёртвым. Казалось, он просто исчез. Испарился.
Но я знала. Чувствовала кожей, каждой клеткой: он где-то там. Ждёт. Собирается с силами. И вернётся.
Мы с мамой не говорили. Ни о том дне, ни об отце, ни о том, что она скрывала от меня всю жизнь. Я оттягивала этот разговор, как приговор. Потому что стоило его начать — и всё, что я знала о себе, могло рухнуть.
Не хотелось верить, что мой отец пытался нас убить. Что человек, который назвал меня «наследницей», смотрел на меня с такой гордостью и такой ненавистью одновременно, — хотел превратить в оружие.
Я сидела на подоконнике в своей комнате, смотрела на белую дымку за окном, и думала. Мысли были липкими, тяжёлыми, как патока. Они ворочались в голове, не давая сосредоточиться.