— Понятно, доктор, — хмыкает она, а затем начинает меня уговаривать. — Всё, что было, — это дело прошлое, хотя и интересное, но никто от тебя не откажется. От нашаливших детей никто не отказывается.

И вот тогда я, глотая слёзы и крепко зажмурившись, начинаю рассказывать. Я рассказываю всё-всё, с первых слов о том, что пришлых… ну, понятно, до Марьяны. И вот тут Милалика становится очень серьёзной. Она прерывает меня на мгновение, поцеловав и погладив, и я наслаждаюсь этим жестом, потому что передышка же. Сейчас я будто совсем маленькой становлюсь, даже непонятно почему.

— Серёжа! — а реагирует же мой любимый, отчего она хихикает и уточняет. — Коронованный который.

— Чего тебе, душа моя? — интересуется… ой… это царь же целый подслушивает!

— Выясни-ка судьбу поименованных, — просит его Милалика. — Очень интересная сказка получается.

Царь обещает, что выяснит немедленно, а я начинаю дальше рассказывать. Мне очень важно всё рассказать именно так, ну, чтобы не при всех. Потому что, если она откажется от меня при всех, то хоть умирай, потому что… Плохо это, в общем. Вот я рассказываю о жизни своей, а она меня гладит, спокойно так гладит, как будто я не страшные вещи говорю, а о платьях каких-нибудь разговариваю. И тут я решаю уговорить Милалику, ну, чтобы наказала, но разрешила… Даже не знаю, что. И я ложусь, задирая платье, а Серёжа мой не останавливает даже. Мне бы тут задуматься, но я плачу же, вот и нет мыслей никаких.

— И что это значит? — интересуется Милалика, на которую я даже смотреть боюсь. Страшно мне от того выражения лица, что мне перед внутренним взором рисуется.

— Ну… накажи, только… — я не могу сформулировать, но и ожидание заставляет меня сжиматься.

— Ох, доченька, — грустно вздыхает она, погладив, а затем я оказываюсь у неё в руках. — В царстве нашем детей не бьют, нельзя это делать, совсем. А ты уже всё поняла, раскаялась, да и жизнь у тебя очень непростой была. Никто тебя не винит, ведь ты же больше так не поступишь?

Это она что? Она не сердится? Я вглядываюсь в глаза Милалики… в такие мамины глаза и вижу там только нежность, и любовь ещё вижу, отчего мне плачется уже от облегчения. Царица действительно меня принимает дочкой, но почему? Почему? Ведь я же плохой девочкой была!

— Да, мамочка… — отвечаю я тем не менее, но всё же решаюсь спросить. — А почему…

— Потому что тебе, да и Серёже твоему нужны мама и папа, а сестрёнок у тебя будет достаточно, — улыбается она мне, и…

Я ей верю. Не могу понять, почему, но верю в то, что не сердится она, и что принимает меня, и даже в то, что бить не будет. Но от этого голова почему-то кружится, и забывается, что я, вообще-то, офицер. Я будто бы маленькой-маленькой делаюсь, даже, кажется, не осознавая этого. А вот любимый мой как-то всё очень хорошо понимает, а ещё он рассказывает царице, что сказала Смерть в первый раз, и это почему-то тревожит нашу новую… маму.