Сейчас же я несу выговорившегося и уставшего ребёнка домой. Машенька и Серёжа её познакомятся со всеми, кого не знают, а я займусь делом, пока… Так, это что за стачка? В столовой собралось чуть ли не всё семейство, это уже интересно. Смотрю на младшую Алёну — делает вид ангелочка. Понятно всё с ними, ну хорошо, пусть так будет. Укладываю Машу на диван, и сразу же на неё налетают и взрослые, и дети. А мне надо лекарей побеспокоить наших, а затем делами заняться, ибо очень мне любопытно стало. А я царица и могу своим желаниям потакать.

— Повезло тебе, что мама попу бить запретила, — слышу я ехидный мальчишечий голос. — В старое время ты бы до-олго сидеть училась.

— Я согласна… — отвечает ему Маша. — Если простите, на всё согласна.

Так, что это они у меня удумали? Оборачиваюсь, а нет — гладят, значит, всё хорошо. Нужно дать детям самим объясниться, тогда Машенька у меня успокоится. Чувство вины её гложет страшное просто, потому как жизнь её новая была жизнью сироты. Армия же… А что армия? Военная жизнь маму не заменит, так что грызёт доченька себя сама, никто её не виноватит, и дети мои отлично это понимают. Ну, глядишь, разберутся, а нет — так и поговорим все вместе. Надо её потом в комнату тайную отвести будет, пусть родители сами всё скажут.

Серёжа вызывает начальника стражи, рассказывая ему, что именно требуется выяснить. Тот сразу же серьёзным становится, хорошо понимая, что это значит. Молодец у меня муж, отлично выдрессировал стражу. Я же наблюдаю одним глазком за детьми, готовая вмешаться, если потребуется. Но, похоже, не надо. Дети мои отлично видят: переменилась Машенька, ведь её прошлую они сейчас как раз вспомнили, и тяжело ей, так что теперь совершенно точно всё хорошо будет. Росла-то она в переходный период, вот и не уследили мы за малышкой; её и предать успели, а мы не заметили, что совсем уже нехорошо. Не должно такого случаться боле.

— Мама! Мама! — зовёт меня Алёна, младшая которая. — Отведи её в ту комнату, а то так и будет…

Доченька моя, мамой действительно давно бывшая, очень хорошо понимает увиденное. Она отлично чувствует, что Машеньке нужна, прежде всего, мама, поэтому я всё правильно делаю. Но вот доченьке необходимо своеобразное отпущение грехов, ведь только тогда она сможет освободиться от чувства вины, иначе будет штормить, а учитывая пубертат…

* * *

Рыдающая Маша просит прощения у родителей. Рядом с ней её Серёжа — всё понимающий мальчик, хотя какой он мальчик, офицер же, как и она. Только вот сейчас Машенька моя совсем не офицер — она просто девочка, молящая о прощении. И мама в зеркале улыбается ей, улыбается и говорит, что прощает её. Робкая улыбка появляется на лице вновь обретённой нами Машеньки.