— Удачи он тебе, царевна, пожелал, — рядом со мной девочка давешняя, только наряд на ней странный какой-то — в полосах весь. — Пойдём…

— Меня там, возможно, смерть ждёт, — качаю я головой. — Ты зачем решилась?

— Я давно умерла, — отвечает она мне. — Всех деток нелюди убили, а я ещё дышу зачем-то…

И такая тоска у неё в голосе, что мне просто хныкательно становится. А дорога перед нами обычная такая, слева поле и справа, тяжёлые колосья колышутся едва заметно под ветерком летним. Мы небыстро идём в пыли, и тишина вокруг такая, что немного даже жутковато становится. Алёнка по сторонам не смотрит, а всё больше под ноги. Она будто боится голову поднять, я же оглядываюсь с любопытством, потому не сразу реагирую, когда всё меняется. Она толкает меня, падая сверху, будто желая защитить, а мы уже не на дороге — липкая грязь вокруг, и что-то бухает громко-громко.

Хочется визжать от ужаса, но я держусь, и, наверное, правильно, потому что грязь вмиг сменяется серым снегом, а меня всю пронизывает холод. Кажется, сотни собак лают где-то передо мной. Я поднимаю голову, наблюдая, как люди, одетые в чёрное, заставляют других людей раздеться и убивают их. Зрелище ещё страшнее предыдущего, отчего сердце моё чуть не останавливается.

— Кто это? Кто? — жалобно спрашиваю я.

— Немцы, — коротко отвечает Алёнка. — Немцы хотят нас всех убить. И убивают.

В этот миг я понимаю: любую цену заплачу, любую, лишь бы эти немцы не коснулись нерождённой ещё сестрёнки! Лишь бы не пришли они в Тридевятое! Я на всё согласна!

И стоит мне только так подумать, как я вдруг оказываюсь в каком-то длинном и узком доме, полном детей. Нас всех бьют чёрными плётками, что-то крича. Плачущая Алёнка покорно начинает раздеваться, и я понимаю: наша очередь пришла. Я так не хочу умирать, не дойдя до цели, но что-то сильно бьёт меня по спине, отчего я падаю наземь. Слышится свист, но в этот момент на меня падает Алёнка, закрыв меня собой от плетей. Она воет от боли, но не сдвигается, не убегает, а в следующее мгновение, непонятно как, мы уже голые лежим в какой-то тёмной камере.

— Живи, царевна, — шепчет мне Алёнка, с силой выталкивая в закрывающиеся двери и…

Я снова оказываюсь на дороге. Вот только её нигде нет, и я понимаю: спасла меня девочка, дважды уже спасла, закрыв собой. От осознания того, что Алёнка погибла, я плачу, что делать мне никто не мешает, а затем медленно встаю на ноги. Делая шаг за шагом, я не смотрю, куда иду, шагаю, пока не упираюсь в печь.

— Ох, малышка, — слышу я полный доброты голос, поднимая взгляд.