И тысяча — золотыми рублями.

— В каждом портфеле?

— В каждом. Плюс бриллианты, но их сложно реализовать. Во всяком случае здесь, в Гельсингфорсе.

В самом деле, продажа бриллиантов — дело непростое. Нужен свой ювелир. В Париже… В Париже он знает такого. Не большевика, конечно. Но сочувствующего. Слегка. Ему такой и нужен, сочувствующий, но слегка.

— Хорошо, дамы, приоденьтесь, и мы пойдём прожигать жизнь, — сказал он шутливо. Он жив, он здоров, у него есть деньги — позиция куда лучше, чем месяц назад. В Париж? Что ж, поедем и в Париж. Но без спешки.

Дамы были бы и рады приодеться, да не во что. Бежали срочно, бежали налегке. Потому прожигать жизнь начали в магазине одежды. Канительное это дело! Сам бы он управился в полчаса, но дамы, дамы…

Закончив с покупками, дамы заявили, что им необходимо домой. Принять ванну, переодеться, и вообще.

Ильич был голоден, но резон в словах Нади и Марии был. Если им выпала роль буржуа, то, ванна необходима. Зато на обратном пути он купил ворох газет. Даже «Правда» была, вчерашняя. Символично: в Финляндии правда всегда вчерашняя.

Первым ванну принял он, и потом, пока дамы занимались гигиеной, он, уже во всем новом, читал эту вчерашнюю «Правду».

Однако, товарищи постарались. На первой полосе изобразили огромный гроб. На третьей гроб был открыт, и в нем лежал некто, отдаленно напоминавший его. Стоял этот гроб посреди каких-то мерзких пальм, и вообще всё было архимерзко: и подлые речи, и лицемерные охи и ахи. А, вот и «речь тов. Крупской». Бред и ужас: никогда бы Надя не произнесла той чуши, которую ей сейчас вложили в уста. Зиновьев, Каменев, Бухарин, Сталин — все скорбят, ну, конечно. И Клара Цеткин туда же! Расписаны похороны, которые назначены на двадцать седьмое. «Над холмами-могилами красных бойцов возвысится могила-склеп вождя и товарища Владимира Ильича. Могила-склеп Ильича будет источником неисчерпаемой бодрости для трудящихся всего мира!» Что они пишут, что они пишут, ослы, идиоты, тупицы. Могила-склеп — источник бодрости! Словно о нарзане говорят. Труположество, чистое, незамутненное труположество.

На создание великого памятника все члены профсоюза обязались перечислить однодневный заработок!

Кооператоры поумнее: «лучшим памятником будет наша напряженная работа», и никаких отчислений.

«Ильич жив!» — заявили рабочие первой обувной фабрики имени Парижской Коммуны. Но увы, это лишь в поэтическом смысле.

Ильич закрыл газету. Редко кому удается прочитать о своей смерти, и очень хорошо, что редко. А то бы не захотели умирать.

Впрочем, и сейчас никто не хотел умирать.