Обычная советская больничная рутина. Тоскливая, медленная и беспощадная к человеческому времени.

Стоило высокой фигуре хирурга появиться в поле зрения, как по коридору покатилась невидимая волна оцепенения. Разговоры стихали. Медсестры в накрахмаленных колпаках замирали, прижимая к груди истории болезней, и смотрели на него огромными, неверящими глазами. Слухи о том, что гениальный Змий отправлен в почетную ссылку и вряд ли вернется в профессию, ходили по больнице целый год.

— Альфонсо Исаевич… — ахнула старшая медсестра регистратуры, выронив из рук стопку амбулаторных карт. Бумаги веером разлетелись по затоптанному линолеуму. — Вы… вы вернулись?

Ал даже не замедлил шага, лишь коротко, жестко кивнул, направляясь к лестнице. Его путь лежал на третий этаж. В его личное, вырванное с боем хирургическое крыло.

Но то, что он увидел, поднявшись на нужный пролет, заставило его замереть. Фиалковые глаза потемнели, превратившись в два грозовых облака. Руки в кожаных перчатках медленно сжались в кулаки.

Его отделения больше не существовало.

Вместо сверкающей чистоты, строжайшей дисциплины и идеального порядка, которые он оставил здесь год назад, перед ним предстал хаос. Прямо в коридоре, нарушая все мыслимые санитарные нормы, стояли дополнительные койки с тяжелобольными. Стены потускнели, воздух был тяжелым, спертым. Возле сестринского поста курили двое ординаторов, лениво обсуждая вчерашний футбольный матч.

Год назад за курение на этаже Ал лично спускал с лестницы.

Заметив высокую, монументальную фигуру Змиенко, ординаторы поперхнулись дымом. Один из них судорожно попытался спрятать сигарету за спину, обжигая пальцы.

— Где мои девочки? — баритон Ала обрушился на них с тяжестью бетонной плиты. Голос звучал тихо, но от этой тишины звенело в ушах. — Где моя операционная сестра?

— Альфонсо Исаевич… — пролепетал ординатор, бледнея на глазах. — … ее перевели. Профессор Коган распорядился. В перевязочную на первом этаже.

— А что здесь делает эта богадельня? — Ал брезгливо кивнул на койки в коридоре, стягивая с рук перчатки. — Кто разрешил превратить чистую хирургию в проходной двор?

— Профессор Давыдов… Он объединил отделения. Сказал, что ваши методы были антисоветскими и антинаучными. Теперь здесь общая терапия и плановая хирургия…

Ординатор не успел договорить. Ал уже шагнул вперед, отстраняя его с дороги мощным плечом, и решительно распахнул двери ординаторской.

Внутри, за столом, заваленным пыльными папками и бланками направлений, сидел профессор Давыдов. Тучный, лысеющий мужчина с одышкой, который всю свою карьеру построил на написании никому не нужных методичек и поддакивании партийному начальству. Он пил чай из граненого стакана в подстаканнике и макал в него сушку.