Лера завороженно слушала его. Она любила его именно таким — бескомпромиссным, сильным, готовым бросить вызов всей советской номенклатуре ради спасения жизней. В этом они были похожи. Она точно так же отвоевывала свое право на сцену, сметая интриганок и завистников.
— Мы построим свои империи, Ал, — тихо, но с абсолютной уверенностью сказала балерина. Она приподнялась, заглядывая прямо в его глаза. — Ты заберешь себе больницу. А я заберу этот театр. И пусть только попробуют нам помешать.
Музыка на пластинке плавно перетекла в новую, щемяще-нежную мелодию. Ал обхватил лицо Леры обеими руками и притянул к себе. Это был поцелуй двух победителей. Долгий, глубокий, с привкусом красного вина и абсолютного триумфа.
Зимние сумерки постепенно сгущались за окном, превращая комнату в царство синих теней. Их двадцатичетырехчасовой карантин медленно, но верно подходил к концу. Завтра их ждал реальный мир с его жестокими правилами, звонками из министерства и тяжелыми сменами у операционного стола. Но сегодня, в эти последние часы перед рассветом, они танцевали свой собственный, невидимый танец в полумраке, намертво скрепив свой союз.
Ал крепко обнимал свою женщину под затихающий шорох винила, точно зная: какие бы бури ни готовила им система, свою главную битву они уже выиграли.
Глава 4
Черная правительственная «Волга» с глухим скрипом тормозов остановилась у парадного входа больницы.
Ледяной февральский ветер гнал по асфальту колючую снежную крошку, но Альфонсо Змиенко, выйдя из теплого салона, даже не поднял воротник своего дорогого темного пальто. Год под раскаленным африканским солнцем выковал из него совершенно нового человека. Идеальный, ровный загар резко выделял его на фоне бледных, измученных долгой зимой московских лиц. В его фиалковых глазах застыла ледяная, непроницаемая уверенность человека, который смотрел в лицо смерти, переступал через лужи крови на кафеле и диктовал свои условия главам государств.
Он вернулся в свою империю. И сейчас эта империя должна была содрогнуться.
Тяжелые дубовые двери больничного холла поддались с привычным тугим скрипом. В лицо ударил знакомый, но сейчас до тошноты отвратительный запах — смесь дешевой хлорки, непроветренных палат, кислой капусты из столовой и застарелого человеческого страха.
Ал шел по коридору первого этажа твердым, чеканящим шагом. Полы его распахнутого пальто развевались в такт движениям. Вокруг суетились медсестры с серыми лицами, санитары катили скрипучие каталки, а вдоль облупленных стен на жестких деревянных банкетках сидели десятки покорных, уставших людей, ожидающих своей очереди.