— Мы…, мы…, мы… здесь…! Выжившие…. Мы выжили! Кто это? Есть кто там…?

Я был уверен, что передаю послания неправильно. Вроде как, судя по фильмам, нужно было называть позывной, говорить коротко и ёмко, а после произносить «прием», чтобы собеседник знал, когда наступала его очередь отвечать. Мое же невнятное и сумбурное бормотание скорее всего могло лишь насмешить того, кто мог меня слушать. Хотя, учитывая что на Земле вероятнее всего едва оставалась даже тысячная доля от прежнего количества населения, то этикет радиосообщения был уже не важен. Ведь главной являлась цель — выжившим найти друг друга.

— Прием…, - все еще дико смущаясь и наверняка краснея, добавил я и отпустил кнопку, напряженно прислушиваясь к эфиру.

Ответом мне было продолжающееся без пауз, невозмутимое перечисление цифр, которое повторялось раз за разом, будто на заевшей пластинке. И я с разочарованием понял, что слушаю не человека, а предварительно наговоренную запись, которую поставили на повтор.

«Сорок три, запятая, шесть, три, ноль, один, восемь, восемь. Пятьдесят один, запятая, один, семь, два, шесть, пять, ноль…» — повторял голос и вслед за разочарованием меня осенила серия ярких озарений, будто ошпарив кипятком сознание, одно сразу следом за другим, каждое цепляющее ассоциативным рядом следующее.

Цифры, которые повторялись на записи являлись теми же цифрами, которые были когда-то оставлены чудным мастером на стекле моего окна после его установки. Цифрами, оказавшимися географическими координатами. Мастером, который появился непонятно откуда, а после исчез не ясно куда, не взяв с меня за работу денег.

Память послушно вытащила из дальнего ящика памяти его лицо. Массивное, твердое, крупное, мультяшно-детское, со слишком широко расставленными глазами, с комично вздернутым носом по форме напоминающим картофель. Еще мне вспомнилась сцена нашей нелепой беседы, когда я почти с ним поругался, оскорбленный его поведением, уже не помню по какой причине. И неоднозначное свое о том мужике впечатление, который казался вроде простоватым и добродушным, но иногда будто случайно показывал истинное свое нутро, словно двойное дно в шкатулке фокусника, будто тот мужик знал нечто, чего не хотел говорить и хотел выглядеть тем, кем на самом деле не являлся.

Да…, да…, я вспомнил его глаза, которые жили отдельной от остального лица жизнью. Глаза цвета намокшей древесной коры: острые, испытывающие, хитрые… И его слова, как он спросил меня: «к концу света готовитесь, от космического вируса?». А потом не признавался в заданном вопросе, морочя мне голову идиотской игрой слов. Вот поэтому я на него и разозлился…