Я распластался голым потным животом по полу и решительно опустил голову в темную дыру, больше не защищенную преградой в виде кое-как приклеенного куска бумажных обоев. И всмотрелся в неизведанную черноту соседской лоджии, которая нехотя, скудными кусками, выхватываемыми светлым кругом моего налобного фонарика, обнажала для меня свои недра…
Набат
От пожарной дверцы вниз спускалась лестница с редкими, выполненными из необработанных кусков арматуры, ступенями. На прутьях арматур я заметил нечто серое, с первого взгляда похожее на свисающих морских медуз или слизней. Но присмотревшись, я понял, что это были половые тряпки, старательно развешанные сушиться некой незнакомой аккуратной хозяйкой.
Впритык к лестнице был приставлен большой квадратный предмет, в котором я угадал бытовой холодильник. А поверх него в свете фонаря проблеснула батарея выставленных в ряд стеклянных банок. Еще один безмолвный признак, что в квартире когда-то правила хозяйственная женская рука.
Повернув голову влево, я выхватил из темени детский трехколесный велосипед и розовый самокат, лежащие на боку посреди лоджии, почти такие же, какие были и у наших девочек. Они лежали небрежно, будто кинутые в спешке, выбиваясь из общей картины аккуратности всего помещения. А в крайнем левом углу виднелся раскрытый «журавль» стойки для сушки одежды, завешенный гирляндами белья.
Обычная картина обычного балкона обычной городской квартиры.
Я еще раз оглядел все эти тряпки, холодильник, банки, детские принадлежности и развешанное сушиться белье. И снова ощутил острый укол ностальгии об утраченном мире. Мире, в котором домохозяйки все еще по-провинциальному консервировали соленья на зиму, развешивали белье и сушили на балконах влажные половые тряпки. Когда мужья ходили на работу, пили пиво и смотрели футбол. А дети гоняли по двору на велосипедах и самокатах, заставляя матерей ворчать за грязь, налипшую на колесах. Нет теперь этих матерей. И отцов. И детей… И только эти глупые вещи, оставшиеся от их прежней жизни, застыли на своих местах безмолвным напоминанием об ушедшей эпохе, призраками умершей цивилизации, окаменелыми останками канувших в историю судеб.
Тут я неожиданно вспомнил, как однажды, когда был студентом, случайно обнаружил в дальнем углу платяного шкафа у матери в комнате пластиковый пакет. Старый и выцветший. Но все же достаточно прочный и непроницаемый, чтобы надежно скрывать содержимое. Своим видом пакет отличался от всех остальных хранящихся в шкафу вещей, словно альбинос в племени чернокожих. И я почувствовал, что он хранил в себе нечто необычное. Нечто, что мать, вероятно, хотела скрыть от посторонних глаз. И, в том числе, от меня.