Как лапароскопическая операция — ограниченное пространство, точные движения, нулевая толерантность к ошибкам.

Я начал обкапывать медленно, по дуге, вгоняя лезвие лопатки в грунт на два пальца от стебля. Земля тут оказалась плотной, глинистой, с мелкими камешками, которые скрежетали о железо. Каждый раз, когда лопатка уходила слишком глубоко, я останавливался, проверял пальцами, нет ли натяжения, и только потом продолжал.

Ком формировался медленно. Кусок за куском, срез за срезом. Земля отдавалась неохотно, будто цеплялась за корни. Я прорезал переднюю дугу, потом правую, потом начал левую. Пальцы тряслись не от страха, а от мелкой моторики, затянувшейся слишком надолго для рук, которые весь день занимались другим.

— Ниже свети.

Бран присел рядом, направив факел почти вертикально. Тени исчезли, и я увидел, как лопатка огибает земляной ком снизу, подрезая последние нити, которые держали его в грунте.

— Сейчас. Тряпку.

Левой рукой я нашарил в сумке мокрую тряпку. Зубами развернул и положил рядом.

Последний срез. Лопатка прошла под комом, и я почувствовал, как он подался целиком — тяжёлый, влажный, с запахом сырой земли и чего-то горьковатого, травянистого.

Обеими руками подцепил ком снизу и вытащил из расщелины. Земля просела, осыпалась по краям, но центр держался. Корень где-то внутри живой, оплетённый грунтом, в котором жили те самые микроорганизмы, без которых он превращался в бесполезную палку.

Тряпка легла поверх. Я обернул ком, прижимая ткань пальцами. Горшок. Сумка. Достал, поставил рядом, опустил ком внутрь. Он лёг плотно, заняв всё пространство.

Выдохнул.

Руки продолжали трястись. Пальцы покрыты глиной, ногти забиты землёй. Колени мокрые и ледяные. Головная боль пульсировала за глазом ровным, настойчивым ритмом.

Бран не двигался. Сидел рядом на корточках, факел опущен, свет ложился на горшок с комом, и в этом свете было видно, как чахлый стебель Полыни торчит из-под тряпки — жёлтый, жалкий, но живой.

— Это оно, — Бран повторил, и на этот раз в его голосе было что-то другое. Не вопрос — утверждение, в котором надежда пыталась пробиться сквозь слой застарелого страха. — Поможет?

— Шанс есть.

Он кивнул и отвёл взгляд. Я увидел, как на одну секунду каменное лицо дало трещину — губы дрогнули, сжались, подбородок напрягся. Нижняя челюсть пошла в сторону, будто Бран пережёвывал что-то, что не мог проглотить.

Я не стал делать вид, что не заметил.

Просто убрал горшок в сумку, затянул ремень и поднялся.

— Уходим.

Бран развернулся первым, вскидывая факел, и свет метнулся через ручей на дальний берег. Я перехватил сумку поудобнее, прижимая горшок к боку, чтобы не болтался на ходу. Сделал шаг к воде и остановился.