За его спиной лица — двадцать, может больше. Бледные в бело-синем свечении, с расширенными глазами, прижатые к створкам ворот, к частоколу, друг к другу. Горт стоял ближе всех, черепок в одной руке, уголёк в другой, и он записывал даже сейчас, стоя. Лис выглядывал из-за плеча Нура, и его глаза были круглыми. Аскер стоял чуть в стороне, скрестив руки на груди, лицо непроницаемое, словно здесь ничего не происходило.
Они видели всё — серебряные руки Лекаря, серебристый корень у его ног и пульсацию, бившую синхронно.
Мои руки вспыхнули бордовым одновременно с побегом. Совпадение, видимое невооружённым глазом, очевидное, как совпадение ударов двух барабанов.
Варган не шевелился. Он смотрел.
Я стоял на коленях перед серебристым корнем, и серебряные прожилки на моих руках пульсировали в точном унисоне с ним, и кристаллы на деревьях горели ярче, чем когда-либо.
Глава 4
Побег вырос.
Я увидел это с двадцати шагов, ещё не дойдя до ворот. Вчера вечером серебристый отросток торчал из земли на три-четыре сантиметра. Сейчас он стоял в ладонь высотой и толщиной в два пальца. Бордовые капилляры ветвились по полупрозрачной кожице так отчётливо, что в утреннем свете каждый сосуд читался, как линия на анатомическом атласе.
Вокруг побега трава была другого цвета. Я не сразу понял, что именно изменилось, потому что привык к блёклой зелени подлеска, и серому мху на стволах. А здесь, в радиусе пяти-шести метров от точки, где отросток пробил грунт, всё выглядело так, словно кто-то добавил насыщенности к выцветшей фотографии. Мох на двух ближайших стволах из серого стал густо-зелёным с бурым отливом. Трава у корней поднялась на палец выше, чем вчера. Кристаллы на коре горели ярким синим цветом.
Я присел на корточки, снял перчатку с левой руки и приложил ладонь к земле рядом с побегом. Серебряные нити на ладони отозвались мгновенно, вспыхнув бордовым, и мир раскрылся.
Три боковых корешка. За ночь побег пустил их в стороны, каждый длиной с предплечье, каждый тоньше волоса. Они ушли в грунт на полметра и закрепились, переплетаясь с корневой системой ближайшего дерева. Побег больше не был случайным отростком, тянувшимся наружу. Он вцепился в почву, как хирургический зажим вцепляется в стенку сосуда — точно, глубоко, с намерением остаться.
Субстанция текла по нему снизу вверх, непрерывно, ровно. Я чувствовал её ток через ладонь так же отчётливо, как чувствую пульс пациента, прижав палец к лучевой артерии. Побег работал как капельница, подключённая к магистральному каналу на глубине четырёх километров, и то, что он нёс наверх, не оставалось в нём. Через корешки субстанция уходила в почву, в корни деревьев, в мох, в каждую клетку вокруг.