Расцепка — самая неблагодарная часть всякой буксировки. Тащить груз легко; трудно вовремя отпустить его так, чтобы он остался там, где ты его отпустил. Буксиры гасили ход, тросы провисали и отходили, крепости одна за другой выползали из общей кучи и расходились по секторам — тяжело, без изящества, с той угрюмой уверенностью, с какой грузчики расставляют мебель в чужой квартире.

Коменданты работали маневровыми на торможение, выжигая теперь уже своё, от души, без всякого уважения к ресурсу, который они отстаивали два часа тому назад. Гарнизоны раскрывали башни, шевелили стволами, проверяли сектора обстрела, и над тонким ободом атмосферы медленно вырастало то, чего у этой планеты никогда не было: жёсткий, некрасивый, наспех собранный пояс огня.

Крепость становилась на место, гасила маневровые и докладывала о готовности. Потом вторая. Потом третья. Голоса накладывались друг на друга, и в этом нестройном хоре было больше военной музыки, чем во всём, что я слышал за эту войну.

Айк стоял рядом и смотрел на это взглядом человека на чужой свадьбе, купленной на его деньги.

— Красиво, — признал он наконец. — Не говорите никому, что я так сказал.

— Не скажу. Это останется между нами и вахтенным журналом, в который я тебя сегодня уже вписал.

Спорить с ним было незачем. Пояс, выросший над столицей за несколько часов, действительно был оплачен чужим карточным везением, и единственное, что я мог сделать для пострадавшего, — не напоминать ему, что везение тоже было чужим.

Запрос с «Елизаветы Первой» пришёл раньше, чем я успел вытереть ладони о китель.

Государь сидел в кресле, которое было велико ему примерно на целую жизнь. За его плечом в этот раз никто не стоял, и мальчик явно готовился к разговору заранее: он держал первую фразу во рту, как леденец, и старался не раскусить её раньше времени.

— Вы не опоздали, Александр Иванович, — сказал он. — Я знал, что вы не опоздаете.

— Ваше императорское величество преувеличивает мои заслуги. Я опаздывал всю дорогу и перестал опаздывать только в конце.

Он подумал над этим серьёзно, как думают дети его возраста, когда взрослые вдруг отвечают не по-праздничному.

— Мне сказали, что вы купили корабли у американцев, — произнёс государь осторожно. — Это ведь враги.

— Враги, ваше императорское величество.

— А если бы они вас обманули?

— Тогда я бы вернулся без фортов и без оправданий. Но в той сделке обман был им невыгоден. Это надёжнее честности.

Мальчик кивнул и вдруг, забыв заготовленную торжественность, придвинулся к камере.

— А их можно будет потом посмотреть? Не корабли. Форты. Изнутри.