У самого выхода Настасья Зимина всё-таки скосила глаза на тактическую карту. Красная гроздь кораблей противника у края проекции больше не помещалась под ноготь — она набухла и медленно вытягивалась в боевой порядок, обстоятельно, будто зная, что прогонять её отсюда некому. А в нижнем углу, над росписью о готовности, ровно и бесстрастно, как метроном, отщёлкивал цифры таймер до первого огневого контакта.
Сорок четыре минуты.
Глава 6
Кулаки пришлось разжимать усилием воли, по одному пальцу, как разгибают заклинившую скобу. Настасья Зимина обнаружила это уже за дверями мостика и разозлилась заново: мало того что этот человек украл у неё сотню фортов за час до сражения, он ещё и заставил её маршировать по собственному линкору со сжатыми кулаками и губами, на виду у встречных вахтенных.
Ненавидела она Василькова в эту минуту совершенно искренне. Беда заключалась в другом: любила тоже искренне, и одно чувство подогревало другое, как подогревают друг друга два двигателя на общей раме. Любой другой офицер за подобный фокус был бы уже арестован, разжалован и морально уничтожен, причём порядок процедур она выбрала бы под настроение. Но Васильков не был любым другим офицером, и в этом состояла главная несправедливость её жизни: его хотелось одновременно представить к ордену и поставить к стенке за одно и то же деяние. С этим раздвоением Настасья Николаевна существовала не первый месяц, да что уж там — с первого курса Нахимовского — как живут с хронической болезнью: вылечить нельзя, нужно не расчёсывать. Сегодня расчесалось.
Оставался третейский судья. Единственный человек в эскадре, да и во всей Империи, чьё слово имело над контр-адмиралом Васильковым действительную власть. По дороге Зимина собирала доклад: коротко, по существу, без прилагательных. Прилагательные всё равно рвались наружу, и все — из того словаря, которым она при подчинённых не пользовалась.
Идти к правосудию было довольно близко. К судье полагается добираться долго: через весь город, под дождём, успевая остыть, отрепетировать речь и вычеркнуть из неё всё, что потом стыдно вспоминать. Ей достались сто тридцать метров. Личные апартаменты государя помещались на той же верхней палубе, в жилом модуле сразу за командным отсеком. Сто тридцать метров и два поворота. На первом она ненавидела Василькова целиком и с удовольствием. На втором — уже с оговорками, и оговорки злили девушку сильнее самой кражи.
В жилом модуле война заканчивалась. Переборки прятались под тёплыми деревянными панелями, светильники давали ровный вечерний свет, ковровая дорожка съедала шаги так добросовестно, что собственная походка казалась Зиминой чужой. Маленький музей мирной жизни, который линкор возил с собой, — надо полагать, чтобы экипаж не забывал, что именно защищает.