— Сто двадцать. Просадка полей на головных дредноутах противника — семь процентов. Они форсируют, госпожа контр-адмирал, они проскочат…
— Не проскочат. Ждать.
— Сто десять.
Тишина на мостике сделалась такой плотной, что об неё можно было опереться.
— Сто пять.
Зимина набрала воздуха.
— Сто тысяч. Отметка пройдена!
— Огонь!
Глава 11
Четыреста плазменных зарядов сошли с направляющих в одну секунду, и на тактической карте это выглядело буднично: от синей дуги фортов к трём красным клиньям поползла густая россыпь оранжевых точек. В настоящем пространстве, за бронёй и тысячами километров пустоты, это выглядело как конец света местного значения, но контр-адмирал Зимина давно приучила себя доверять карте больше, чем воображению: воображение служит красоте, карта служит делу.
— Залп ушёл штатно, — доложил старший группы канониров. — Перезарядка двадцать одна секунда.
— Второй и все последующие — без команды, — ответила Зимина. — Максимальный темп, огонь по секторам. Работайте.
Слово «ждать» отправилось на склад отработавших инструментов. Его сменило слово «работайте» — той же длины по смыслу и вдвое короче по торжественности.
Противник держал восемнадцать единиц хода. Это был потолок: дальше начинался форсаж, а форсаж на такой дистанции превращал «конус» из боевого порядка в толпу очень быстрых и совершенно независимых друг от друга кораблей. Толпа не умеет держать общее поле, толпа не умеет наводиться, толпа умеет только лететь. Суровцеву нужен был строй, поэтому его дредноуты шли на восемнадцати — стремительно для стороннего глаза и мучительно медленно для тех, кто сидел внутри.
— Почему они не ускоряются ещё? — спросил Иван Константинович. Он подался вперёд и смотрел на карту так, словно от его внимания зависела меткость канониров. — У них же есть запас скорости.
— Есть, ваше величество. Но на форсаже «конусом» невозможно управлять: каждый корабль летит сам по себе, строй рассыпается, поля расходятся. Суровцев довёз бы до нас не эскадру, а метель из кораблей.
— Значит, целую минуту они будут лететь под огнём и ничего не смогут сделать?
— Пятьдесят восемь секунд, — уточнила Зимина, сверившись с таймером. — И да. Лететь и терпеть.
Минута открытого пространства — так это называлось в учебниках, и учебники, как всегда, экономили на прилагательных. Пятьдесят восемь секунд три клина шли сквозь огонь всей первой «линии»; заряды перекрывали сектора, форты били по расписанию, перезарядка одних накрывалась залпом других, и в пространстве перед оборонительной линией не оставалось места, где можно спрятаться, — оставались только места, куда пока не попали.