Император не стал объяснять словами. Он показал рукой на карту.
Три клина не разворачивались. Они не рассыпались, не заходили в «затылки» фортам первой «линии», не делали ничего из того, что им полагалось делать по плану… её плану. Прорвав сеть, они снова наращивали ход — ровно, слаженно, всё в тех же плотных порядках — и шли прямо на следующую оборонительную «линию». На её форты. На её корабли. На неё.
Вторая «линия» готовилась расстреливать чужие кормы, а готовиться теперь предстояло ко встречному тарану. Между этими двумя видами готовности лежала пропасть, и пропасть эту противник рассчитывал пройти на скорости.
И странности перестали быть странностями. Ракеты не потрачены, потому что их берегли. Строй не разбит, потому что никто не собирался охотиться на форты с тыла. Торможение было не подготовкой манёвра, а корректировкой перед проходом сквозь сеть. Суровцев с самого начала считал её ловушку и целился сквозь неё — в ту самую вторую «линию», которую она выбрала своим главным сюрпризом.
Настасья Николаевна посмотрела на карту, и карта впервые за этот день посмотрела на неё.
Сражение явно шло не по плану…
Глава 12
Приказ о разгоне Валериан Николаевич отдал с тем удовольствием, с каким возвращают долг человеку, переставшему ждать возврата.
— Машинному отделению — самый полный, — произнёс он, не повышая голоса: на мостике «Новороссийска» его слышали и так. — Эскадре — исполнительный сигнал «Дробить строй». Всем одновременно, по движению флагмана.
Крейсер мягко толкнул его в спину креслом и пошёл набирать ход, а следом начали ломаться и все три «конуса». Не разваливаться — ломаться, по заранее расчерченным швам: линкоры и крейсера расходились веером, эшелоны расползались по высоте и курсам, и там, где только что летели три плотных клина, за считанные мгновения возникла широкая россыпь отдельных кораблей, идущих ко второй «линии» фортов на полном ходу.
Причин у манёвра было две, и Валериан Николаевич ценил в нём именно эту двойственность — как в хорошем штабном документе, где каждая строка отвечает сразу на два вопроса. Первая причина была вынужденной, и её он про себя не любил: общего защитного поля у «конусов» к этому моменту практически не осталось. Всё, что полагалось отдать, было отдано на прорыве, и плотный строй превратился из щита в слабость: форма осталась, содержание из неё вынули. Вторая причина была расчётом, и расчётом любимым, выношенным. «Конус» из тридцати с лишним кораблей — мишень удобная до неприличия: канониру достаточно целить в середину, куда-нибудь да прилетит. Рассыпной строй — мишень скверная, мелкая, дёрганая. А главное, стволы крепостей второй «линии» были заранее и старательно наведены на три большие, понятные, вкусные цели — и целей этих больше не существовало. Каждому артиллерийскому расчёту предстояло теперь бросить готовую наводку, выхватить из сотни мелких отметок свою и заново привести к ней ствол. Секунды. На войне секундами оплачивают всё самое дорогое, и сегодня Суровцев скупал их оптом.