Неподалёку сцепившаяся пара — императорский крейсер и вцепившийся в него чужак — вращалась вокруг общей оси, расстреляв друг по другу всё, что стреляло. Расцепиться им было не на чем, и обе команды готовились встретить чужой абордаж своим. Вопрос заключался в одном: чья дверь откроется первой.
А потом обоим командующим одновременно надоело.
— Знаете, что утомительно, Настасья Николаевна? — В голосе Суровцева впервые не осталось светскости, только усталость мастерового, у которого затянулась смена. — Разговаривать с вами через всю эту толпу.
— Взаимно, господин вице-адмирал. Редкий случай, когда мы сходимся во вкусах.
— Тогда давайте решим по старинке. Вы и я. Ваш линкор, мой крейсер. Остальные пусть заканчивают без нас.
— Первое разумное предложение за день.
— Единственное разумное из возможных. Дуэли и придумали, чтобы экономить флоты.
Ни один не отдал приказа останавливать общий бой — война вокруг никого не спрашивала. Но обе рубки в одну и ту же минуту потребовали от своих постов одного: коридор.
— Курс на сближение с «Новороссийском», — выдохнула Настасья Зимина. — Таранный.
Мельниченко переспросил одним взглядом; большего он себе не позволял.
— Да, — ответила она на невысказанное. — Так быстрее. И честнее.
На «Новороссийске» обошлось без взглядов: возражать вице-адмиралу на его собственном мостике не пробовали много лет. Вахтенный штурман ввёл поправку и выдал курс; кто-то из офицеров украдкой затянул ремни кресла, и этот жест предпочли не заметить.
«Новороссийск» выбирался из свалки, как выбирается из драки человек, которому назначили встречу поважнее, — не оборачиваясь на тех, кто цепляется за рукава. Ожоги и пробоины на его бортах складывались в подробный отчёт о прошедшем часе, и отчёт этот читался без словаря. «Елизавета Первая» шла навстречу тяжело, с вмятой скулой, волоча за собой шлейф замерзающего воздуха из перекрытых пробоин, — и всё-таки шла, набирая ход с упрямством, за которое её командира любили и не любили одни и те же люди.
— До скорой встречи, Настасья Николаевна, — сказал эфир.
— Уже вижу вас, Валериан Николаевич, — ответила Зимина. — Не опаздывайте.
Чужие и свои расступались перед ними с одинаковой готовностью: в этой каше быстро чувствуют, когда двум большим кораблям нельзя мешать. Пространство между флагманами очистилось само, как очищается место у барьера, когда секунданты уже отступили.
Два флагмана легли на одну прямую — на линию таранной атаки.
Дистанция пошла на убыль.
Глава 15
Первый приказ, который Валериан Суровцев отдал после выхода флагманов на общую прямую, не имел к тарану никакого отношения.