Зимина смотрела на карту секунды три. Их хватило, чтобы понять всё. Их не хватило бы, будь их даже триста, чтобы хоть что-то исправить.

— Разворот… — начал Мельниченко.

— Некуда, — выдохнула она.

Сзади вставал чужой линкор: сдать назад на маневровых означало подвести собственную корму под его удар. Крейсера заходили с флангов, наведя бронированные носы точно в борта: любой доворот подставлял под таран скулу или машинное отделение. Геометрия капкана была проста и безукоризненна, и построил её человек, который изгалялся в эфире затем, чтобы она смотрела на него и не смотрела на карту.

Она сама вывела флагман из рядов. Сама увела его от эскадры. Сама разогнала навстречу противнику, который ни секунды не собирался подставлять ей свой крейсер.

Оставался один маршрут. Прежний.

Страха не было. Было злое, почти весёлое спокойствие человека, у которого отняли все решения, кроме одного. Это единственное Зиминой даже нравилось.

— Полный вперёд, — приказала Настасья Николаевна. Голос прозвучал ровно, как доклад о давлении в магистралях. — Всему экипажу занять кресла-лонжероны. Приготовиться к таранному удару.

Мельниченко продублировал команду, не запнувшись ни на слоге. Линкор отозвался всем корпусом: ускорение вдавило людей в ложементы, палуба загудела на низкой ноте, которую слышишь не ушами, а грудной клеткой. «Елизавета Первая» разгонялась так, как разгоняется линкор, которому нечего терять, — неохотно в первые мгновения и неостановимо во все последующие.

По отсекам прокатилась волна коротких докладов о готовности — от орудийных палуб до медицинских постов. Корабль, который весь этот час принимал на себя чужой огонь, собрал всё, что у него оставалось, и вложил в один-единственный вектор.

— Если нам суждено сегодня умереть, — Зимина затянула ремни, — умрём с пользой. Прибьём адмирала вражеского космофлота. Империя переживёт потерю линкора. Потерю Суровцева она переживёт с облегчением.

Кто-то на постах усмехнулся. Смешок вышел коротким и кривым, но в такие минуты сгодился бы и худший.

На «Новороссийске» рост чужой скорости встретили с чувством, похожим на профессиональную благодарность. Контр-адмирал Зимина делала ровно то, что сделал бы на её месте всякий смелый и загнанный в угол командир. На этом и строился расчёт. Смелость предсказуема, в этом её главный недостаток. Трусость, к слову, тоже предсказуема. Но с трусами и охота не в радость.

— Крейсерам — захват, — сказал Суровцев. — Пора.

Крейсера довернули одновременно, ложась на сходящиеся курсы, и канониры «Елизаветы» открыли огонь, не дожидаясь приказа. Плазменные сгустки лупили по надвигающимся корпусам с дистанции, на которой промахнуться уже не получалось. Крейсера принимали попадания скошенными плитами носовой брони и продолжали сближение: их капитаны знали, на что шли, и шли молча.