— Готовьте, — кивнула Зимина. — И соедините меня с «Новороссийском». Мне есть что сказать его командиру.

Пока связисты пробивались сквозь помехи, контр-адмирал заставила себя разжать пальцы на подлокотниках и выпрямить спину. Разговор предстоял из тех, в которых проигравшему остаётся сохранить только осанку. Терять ещё и её она не собиралась.

Канал развернулся мгновенно: её вызова ждали.

— Вы бесчестный человек, Валериан Николаевич, — сказала Зимина вместо приветствия. — Вы же согласились на таран.

— Я согласился выйти вам навстречу, и вышел, — Суровцев расположился в кресле свободно, как в театральной ложе. — Остальное вы додумали сами. Красиво додумали, отдаю должное.

— Это была дуэль!

— Это война. Дуэль предложили вы, а благоразумный человек в таких случаях не отказывается — он соглашается и делает по-своему. Благоразумие и хладнокровие, госпожа контр-адмирал, — два качества, без которых нет космофлотоводца. Вы ими пока не обладаете. Впрочем, слово «пока» я забираю обратно. Уже не будете.

Он выдержал паузу, давая ей возможность ответить. Возможностью никто не воспользовался.

— Считаете меня жестоким — посмотрите на свою карту, она вам льстить не станет. Ваша эскадра догорает и без флагмана. Ваши крепости остались без эскадры, и с их гарнизонами я разберусь сразу, как только закончу с вами и вашими кораблями. Весь этот разгром уместился в неполных полчаса, а причина у него одна: командующая обороной сектора приняла личное приглашение на драку. Горячность стоила вам эскадры, Настасья Николаевна. Неопытность добрала остальное.

Зимина слушала и не перебивала, и выдержка была здесь ни при чём. Возражения не существовало. Каждое его слово ложилось на тактическую карту и совпадало с ней до последней отметки. Офицеры на постах работали с преувеличенным усердием людей, которые очень стараются ничего не слышать. Разгром, дожиравший сейчас её корабли, был её разгромом — её решением, её приказом и подписью. С такими вещами не спорят. Их выслушивают стоя.

Она поймала себя на том, что прикидывает, кому передать командование, если до её мостика доберётся абордажная партия противника, и что список выходит короткий. Мысль была деловая, спокойная и оттого особенно страшная.

Суровцев видел на экране её осунувшееся лицо с резко проступившими скулами. Добивать лежачих он считал дурным тоном, но Зимина ещё держалась, и это всё упрощало.

— И ведь я понимаю, что вами двигало, — продолжил он почти ласково. — Ненависть ко мне и жажда реванша. Я польщён: немногие признаются мне в столь сильных чувствах. Но вы дали им волю посреди сражения. Ради удовольствия вбить форштевень в мой крейсер вы вывели на открытое пространство корабль, на борту которого находится мальчик. Тот самый мальчик, ради которого всё это затевалось.