— Император на планете, — отмахнулась Настасья Зимина. — В своей резиденции.
Ложь вышла ровной, почти убедительной, и у неё было на что опереться: Ивана действительно не было в рубке ни при одном из её разговоров с Суровцевым. Алексы увели его в защищённые отсеки задолго до первых попаданий, и с тех пор экран внутренней связи показывал ей только пустой коридор жилой палубы.
Суровцев рассмеялся. Смех был искренний и оттого особенно скверный.
— Настасья Николаевна, перед сражением вы дважды вызывали меня открытым каналом. Помните? Я не отвечал: невежливо, признаю, занят был. Но канал между вызовами вы не закрывали. Всё, что говорилось на вашем мостике в этих промежутках, уходило в эфир, а у моих связистов хороший слух. Я слышал доклады ваших офицеров. Я слышал, как вы разговаривали с Иваном. Славный мальчик. Вежливее вас.
Холод прошёл по спине раньше, чем Настасья успела вспомнить, что именно звучало тогда на мостике. Вспоминать было незачем: по лицу на экране она видела, что он не блефует. Она допустила за этот день много ошибок, и вот эта, оказалась дороже всех. Не тросы, не крейсера по бортам, не выбитые поля. Открытый канал, оставленный включённым в те минуты, когда она ещё верила, что с этим человеком можно разговаривать.
Смех оборвался. Лицо вице-адмирала отяжелело, из него разом ушло всё, чем он развлекался в эфире, и осталась только воля — серая и негнущаяся, как броневая плита.
— Отдайте мне мальчишку!
Глава 16
Зимина рассмеялась.
Это не был нервный смех человека, которого загнали в угол, и не дежурный смешок для поддержания лица. Она смеялась искренне, звонко и обидно — так смеются над старым анекдотом, который рассказчик считает своим и новым. На мостике «Новороссийска» кто-то из офицеров невольно обернулся к экрану: за весь сегодняшний бой этот звук был здесь самым неожиданным.
Суровцев переждал смех с лицом человека, у которого много времени и ещё больше терпения. Перебивать он не стал: возражать смеху бессмысленно, зато смех, которому дали дозвучать, оставляет после себя паузу, а в паузе его предложения всегда звучали особенно весомо.
— Выдать вам мальчика, — проговорила она, отсмеявшись. — Валериан Николаевич, за кого вы меня держите?
— За умного противника. И пока надеюсь не разочароваться.
— Умному противнику таких предложений не делают. Их делают лавочникам.
— Лавочники, к вашему сведению, живут дольше героев, — Суровцев подался ближе к экрану. — Но извольте, поговорим по существу.
Он перебросил на её мостик тактическую картинку — ту самую, что висела перед ним. Жест был излишним: у Зиминой картинка была своя и ничем не лучше. Там, где строем стояла её эскадра, дотлевали отдельные очаги сопротивления. Корабли под его флагом работали деловито, по двое и по трое на одного: тех, кто прекратил огонь, вязали тросами, тех, кто не прекратил, добивали. Число решало всё, и число было его.