На этом совещание могло бы закончиться, и в отсеке стояло то редкое настроение, когда людям, постоянно отступавшим, наконец показали план, по которому они побеждают. Отнимать такой план — примерно то же, что выключить музыку на середине танца. Вахтенные за постами уже сидели чуть свободнее, чем полчаса назад, и это было хуже всего: когда начинает расслабляться вахта, значит, решение уже считается принятым.
— Значит, утверждаем, — подвёл государь и повернулся ко мне, потому что я был единственным, кто ещё не сказал ни слова по существу. — Александр Иванович, вы согласны?
Вот за это я и не люблю совещания.
Зимина смотрела на меня через светящуюся пыль своей обороны спокойно и даже, пожалуй, с оттенком тепла. В её мире я был человеком, который притащил ей стену из фортов и теперь обязан порадоваться тому, как её расставили. Можно было согласиться. Можно было согласиться красиво, с оговоркой, отложив сомнения на час и высказав их потом ей одной, где-нибудь в коридоре, где сомнения никого не ранят. Через час выставленные форты уже не переставишь.
Надо отдать мне должное: я держался целую секунду.
Потом я покачал головой.
— Нет, ваше величество. В таком виде — нет. Нужны изменения.
Кто-то у ближнего поста очень аккуратно переложил планшет с одного края пульта на другой. Гревс перестал кивать. Пегов впервые приобрёл вид человека, которому наконец стало интересно жить.
Глаза Настасьи Николаевны широко раскрылись.
Потом медленно сузились…
Глава 4
Хмурый взгляд, которым меня наградили через светящуюся карту, я принял молча и почти с благодарностью, как принимают счёт за ремонт собственной машины: неприятно, зато с расшифровкой по пунктам.
Есть отдельная наука о том, как смотрит на вас женщина, которая когда-то была вами увлечена. Взгляд меняется не сразу и не резко, а по ступеням, и каждую ступень чувствуешь спиной. Сначала в нём тепло. Потом любопытство. Потом терпение, а терпение — это уже приговор с отсрочкой исполнения. Сегодня, за два часа, я одолел ступени три, и последняя выглядела как площадка перед подвалом.
— Какие изменения, Александр Иванович? — спросил государь.
— Прежде чем отвечу, ваше величество, прошу вывести на стол слой радиоэлектронных помех.
Оператор тактического поста посмотрел на императора, император кивнул, и карта над столом сменила настроение.
Она стала грязной.
До этого над голубым шаром висело нечто нарядное: чистые метки, аккуратные векторы, вежливые цифры дистанций, вся та штабная каллиграфия, за которую в академиях ставят высшие баллы. Теперь поверх неё проступили три мутных рукава, тягучих и неопрятных, будто кто-то провёл по стеклу мокрой тряпкой и не потрудился протереть насухо. Рукава тянулись к Суражу-4 с трёх сторон, не пересекаясь и не сливаясь, и внутри них не было ровным счётом ничего. Ни отметок. Ни эха. Ни даже честной пустоты, которую сканеры умеют показывать пустотой.