— Вы понимаете, Александр Иванович, что если у Суража не сыграет, у меня здесь останется стена в один ряд?
— Понимаю. Если не сыграет, стена вам больше не понадобится.
Он подумал над этим ровно секунду и коротко кивнул. Старые гарнизонные служаки — самые здравомыслящие люди в космофлоте: им не нужно объяснять дважды то, что можно не объяснять вовсе.
Швартовые команды работали до вечера следующих суток. Форты снимали с вековых позиций, разводили маневровыми, вязали в тройки, крепили на буксиры; в эфире стояла ровная деловая ругань, к которой я прислушивался, как к музыке. Обратный путь мы проделали своим ходом, на интарии Абадайи, и топливо, надо отдать ему должное, оказалось не только честно проданным, но и хорошим.
Вот, собственно, и весь фокус. Никакой военной гениальности: старый приятель, помятый нос, сотня морпехов в кадре и горсть монет, которых у контр-адмиралов не бывает. Хорошо, что нам с Абадайей хватило ума не выяснять, кто кого в этой истории использовал.
— Господин контр-адмирал. — Голос лейтенанта Завадовской вернул меня на мостик, и по одной интонации стало ясно, что смотреть придётся не на караван. — Зонды дальнего обнаружения. Обновление тактической обстановки.
Главный экран перестроился.
Они шли плотно и тяжело, не размениваясь на хитрости: красные отметки сходились в одно пятно так, как сходится кулак, и это пятно ползло к Суражу-4 с неторопливой уверенностью командующего, который дважды пересчитал свои силы и один раз — чужие.
— Головной опознан? — спросил Айк.
— Крейсер «Новороссийск», — ответила Завадовская.
Опознавать чей это флагман было лишним. Мы учились с ним на одном курсе, в Нахимовском, и оба тогда полагали, что счёт нам предъявят не раньше старости.
Я поднялся и встал у экрана, заложив руки за спину.
Момент истины, Валериан Николаевич.
Глава 2
— Могли бы не все отдавать.
Айк произнёс это в спину — тем особым тоном, каким на флоте говорят вещи, которые вообще не положено говорить. Я не обернулся. Красное пятно на главном экране ползло к планете, и у меня были причины считать его делом более срочным, чем финансовое положение капитана второго ранга Пападакиса.
— Ну, половину, — уточнил он. — Можно бы треть. Хотя бы двадцать штук, Александр Иванович, оставили бы. Двадцать штук — это уже дом на Деметре-3.
— Айк.
— Ладно, не дом. Квартира в приличном районе на первой линии.
Чтобы вы оценили масштаб трагедии, придётся уточнить. Речь идёт о той горсти бриллиантовых монет, которую я так живописно ссыпал в чужую ладонь. Империалы эти принадлежали Якиму Наливайко ровно до того вечера, когда Яким сел играть с Пападакисом, будучи твёрдо уверен, что грек с внешностью портового боксёра не умеет считать карты. Грек умел. Минут через пять Наливайко расстался с двумя сотнями монет, а Пападакис приобрёл репутацию человека, которого можно звать куда угодно, кроме карточного стола.