— Двум крейсерам правого крыла и линкору второй линии: малым ходом, пересечёнными курсами, за кромку её обзора, — произнёс он, не отрываясь от тактической карты. — Без форсажа и без огня. Пусть госпожа контр-адмирал смотрит на меня. Ей сейчас больше ни на кого смотреть не хочется, и этим грех не воспользоваться.

Штурман «Новороссийска» обернулся с вопросом на лице, который субординация не позволяла произнести вслух. Суровцев ответил из чистого великодушия.

— Вы всерьёз решили, что я стану мериться форштевнями с линкором, который вдвое больше и вдвое мощнее моего корабля? Похвально уже то, что вас это смутило. Таран — аргумент тех, у кого закончились остальные. У меня остальные в наличии.

— Она назовёт это бесчестьем, господин вице-адмирал, — заметил старший помощник.

— Назовёт, и с удовольствием. Я давно заметил закономерность: на репутацию противника жалуются проигравшие. У победителей спрашивают методику.

— И вот ещё что, — добавил Суровцев уже без тени улыбки. — Крейсерам: огонь по её двигателям и орудийным палубам разрешаю, по жилым отсекам — запрещаю категорически. На этом линкоре есть груз, который нужен мне целым и невредимым. Кто повредит груз, будет объясняться лично со мной, и объяснение его не спасёт.

Согласие на поединок было приманкой, самой старой из всех, какие знает охота: покажи зверю то, что он ненавидит сильнее собственной гибели, и зверь сам выйдет из-под защиты леса. «Елизавета Первая» уже выходила. Её отметка отделилась от изломанного строя императорской эскадры и поползла на открытое пространство, набирая ход, — прочь от своих кораблей, прочь от орудий, способных её прикрыть, прямиком на «Новороссийск».

На мостике «Елизаветы Первой» тот же манёвр выглядел иначе. Он выглядел единственным правильным поступком за весь этот день.

— Ход растёт, дистанция падает, — доложил Мельниченко. — Противник не маневрирует.

— Он ждёт, — сказала Зимина. — Впервые за сегодня он делает что-то честное.

Линкор шёл вперёд голым: трансляторы защитных полей давно догорели, и разгон прикрывала только нимидийская броня, побитая, но не пробитая. Настасья Николаевна перебрала в уме всё, что могла противопоставить чужому крейсеру, и осталась довольна итогом. Масса, броня и таранный нос были на её стороне. На стороне Суровцева не оставалось ничего, кроме него самого, а этого добра она не боялась.

Слово «честное» ещё не успело остыть, когда пост наблюдения доложил о трёх отметках, сменивших курс. Два крейсера выползали из общей свалки широкой дугой, расходясь в стороны, как расходятся загонщики. Линкор — тот, что недавно осаждал её концевой корабль, плавно вставал в кильватер «Елизавете», отрезая дорогу назад.