Открытый канал отозвался почти сразу.

— Недурно, — признал вице-адмирал Суровцев. — Узнаю школу Юзефовича: когда нечем платить, платят дерзостью.

— Добавьте в свой счёт, — сказала Зимина. — Вы ведь любите считать.

Ответ прилетел не от него. Очередной атакующий крейсер не добрал разгона, смял себе нос о левую скулу «Елизаветы Первой» и отвалился в сторону, оставив на линкоре борозду, которую с мостика было видно без всякой оптики. Линкор ответил всем левым бортом — в упор, потому что целиться мимо было некуда, — и обломки неудачливого дуэлянта разошлись веером.

Свет на мостике мигнул и вернулся.

— Пробоина по средней палубе, отсеки перекрыты, — доложил Мельниченко тоном, каким зачитывают меню. — Ход не потерян.

— Государь?

— В убежище, при нём охрана. — Старпом понизил голос: — Докладывают, спокоен.

— Хоть кто-то на этом корабле спокоен, — сказала Зимина.

Она позволила себе секунду порадоваться чужому сну и вернулась к карте, где радоваться было нечему. В данную минуту у неё на корабле находился мальчик, ради которого всё это железо горело и ломалось; додумывать эту мысль она себе запретила — та весила больше любого тарана.

Эскадра Зиминой таяла. Отметки гасли не лавиной — по одной, с промежутками, и каждая делала неравенство заметнее. Императорские экипажи дрались зло и грамотно, за каждый погашенный вымпел противник расплачивался своим, но общий счёт это меняло медленнее, чем хотелось бы всем на этом мостике.

— Деловое предложение, Настасья Николаевна, — сказал эфир. — Вы спускаете флаги. Экипажам — вежливое обращение, раненым — врачи, вам — каюта с иллюминатором и моё общество за ужином.

— Какая из этих угроз, по-вашему, самая страшная?

— Ужин, разумеется. Я скучный собеседник: всё время выигрываю.

— Встречное предложение. Вы отводите корабли, а я никому не рассказываю, сколько времени вы выбирались из ловушки, которую видно с другого конца сектора.

— Из ловушки, в которую я не попал, — уточнил Суровцев с удовольствием дегустатора. — Вы торгуетесь активом, который уже сгорел. Уважаю. Другого у вас и нет.

— Есть. Ваше самолюбие. Судя по тому, что вы час висите на открытом канале, оно нуждается в моём внимании сильнее, чем ваш флот — в вас.

— Значит, не договоримся, — вздохнул он. — Жаль. Впервые за кампанию мне интересно разговаривать во время работы.

Императорская эскадра при этом дралась, а не умирала в очереди. Один из её тяжёлых крейсеров, потеряв половину башен, сам вышел на таран: выбрал из троих обидчиков среднего и вложил в удар весь остаток хода. Оба корпуса вмялись друг в друга и застыли одним куском исковерканного металла, из которого ещё долго била по чужим бортам единственная уцелевшая башня. Этот таран проводили молчанием даже на «Новороссийске».