Мостик «Новороссийска» работал в полной тишине — не от страха, а от сосредоточенности. Такую тишину Валериан Николаевич любил больше любой музыки: щелчки тумблеров, короткие полуслова операторов, ровное гудение корабля, идущего на предельной тяге. Люди знали план. Людям не требовалось объяснять, зачем командующий ломает собственный строй под заградительным огнём крепостей: за эту кампанию экипажи успели усвоить, что самые некрасивые манёвры их адмирала оказываются самыми здоровыми для их собственных жизней.

— Форты второй «линии» открыли огонь, — доложил штурман, не отрываясь от пульта. — Огонь… неупорядоченный.

— Прекрасное слово, лейтенант, запомните его, — отозвался Суровцев, разглаживая и без того безупречную манжету. — «Неупорядоченный». Сегодня оно дороже иного ордена.

— Дистанция до второй «линии» сокращается, — продолжил штурман. — Сближение по графику.

— По графику, — повторил Суровцев, словно пробуя слово на зуб. Чужие планы в этом секторе сегодня горели один за другим. Его собственный шёл по графику.

А ещё он чувствовал не по докладам, такое докладам не поручают, а тем особым чутьём, которое не значится ни в одном аттестате, что по ту сторону, на мостике «Елизаветы Первой», сейчас очень неуютно. Контр-адмирал Зимина явно начинала нервничать. Она выстроила ему ловушку в две «линии», она несколько минут расстреливала его «конусы» по всем правилам военной науки, она уже примеряла награду за это сражение себе на парадный китель — и всё это время воевала не с его эскадрой, а с макетом его собственного плана, который он ей любезно предоставил. Обвести вокруг пальца человека, считающего себя хитрее всех в секторе, удовольствие штучное, на дороге не валяется. Валериан Николаевич позволил себе смаковать его ровно три вдоха и вернулся к работе.

Было в этом удовольствии и ещё одно донышко, самое сладкое. В самом начале, когда его сто четыре вымпела ещё висели в двухстах сорока тысячах и старательно изображали нерешительность, Зимина отправила на «Новороссийск» персональный запрос. Открытым каналом, без шифрования — чтобы слышала вся её эскадра и добрая половина его собственной. Жанр этого послания он определил с первого такта: не поговорить, а отхлестать по щекам — при всех, вежливо, с занесением в историю. Подтверждение приёма ушло автоматически; отвечать он запретил. Пусть объясняет его молчание своему штабу как угодно: испугался, растерялся, не нашёлся. Он не сомневался, что на том мостике очень хотели, чтобы сотни чужих экипажей послушали, как их командующего ставят на место. Отвечать на такое — играть на чужой сцене и по чужому либретто. Он предпочёл приберечь реплику до момента, когда сцена сменит владельца.