— Центральный «конус», головные дредноуты: просадка общего поля — полтора процента за секунду, — докладывал оператор целеуказания. — Второй залп дошёл. Третий дошёл. Левый «конус»: просадка выше расчётной, у них наложение секторов.

— На левый не отвлекаться, распределение огня не менять, — приказала Зимина. — Они все долетят туда, куда нам нужно.

К четвёртому залпу клинья двигались уже не сквозь пустоту, а сквозь среду. Плазма, не нашедшая цели, не гасла мгновенно: она расплывалась, тлела, накладывалась на следующий залп, и на экранах внешнего обзора три «конуса» шли внутри рыжего свечения, как машины в плотном тумане. Красиво было до неприличия. Настасья Николаевна отметила это и запретила себе любоваться — любоваться будет тот, кто уцелеет.

— Похоже на грозу изнутри, — сказал император, не отрываясь от экрана.

— На грозу, которую заказали мы, ваше величество. Это важное уточнение.

— Потери противника?

— Уничтоженных нет, — отозвался оператор. — Поля держат. Головные дредноуты центрального — минус семьдесят девять процентов суммарно. Они дотерпят до «линии», господин контр-адмирал.

— Разумеется, дотерпят. На это и расчёт.

План не требовал, чтобы Суровцев умер на подходе. План требовал, чтобы он добрался до первой «линии» голым: без полей, на инерции и самолюбии. Заградительный огонь не убивал — он раздевал. Каждый залп снимал с «конусов» свои проценты, и арифметика этой единственной минуты нравилась Зиминой больше любых внешних эффектов: восемьдесят с лишним процентов защиты противник оставит в открытом пространстве, ещё с десяток потратит на прорыв, и к моменту, когда его вымпелы окажутся между двумя линиями фортов, нимидийская броня будет их единственным аргументом. Аргумент серьёзный. Но по голой броне вторая «линия» и эскадра станут работать, как на полигоне.

Минута кончилась. Три атакующих клина вышли из огневого мешка помятыми, но целыми: ни один вымпел не отвернул, ни один не вывалился из строя. Зимина мысленно поставила Суровцеву высокий балл за дисциплину. Экипажи, которые почти минуту летят в стену огня и не ломают ордер, стоят дорого; тем приятнее будет разменивать их по её собственному курсу.

— Дистанция до первой «линии» восемь тысяч… семь… Противник начал торможение! — в голосе оператора наконец появилась трещина волнения. — Все три «конуса» гасят ход. Расчётное время контакта с «линией» — девятнадцать секунд.

— Вижу, — сказала Зимина.

Доклады сыпались на неё непрерывно — сектора, проценты, векторы, температура стволов, остаток боезапаса, — и Зимина ловила себя на том, что этот поток её не оглушал — он держал, как течение держит пловца, знающего, куда плывёт. Она отвечала коротко, распределяла, подтверждала. Со стороны это выглядело спокойствием. Изнутри это тоже было спокойствием, что удивляло её саму больше всего. Где-то на другой стороне планеты сидел человек, который в её план не поверил. Она отогнала эту мысль так быстро, как только позволяла честность: получилось не сразу.