— Плотно идут, — сказал артиллерийский офицер «Елизаветы». — Красиво идут, госпожа контр-адмирал.

— На разборе полётов скажете «красиво», — отозвалась Зимина. — Дистанция.

— Сто восемьдесят тысяч. Разгон подтверждаю, ускорение растёт.

— Хорошо, — кивнула контр-адмирал, и это «хорошо» относилось не к противнику, а к расписанию: всё происходило именно в те минуты, в которые она это себе запланировала.

Шли фронтально, без затей: центральный «конус» нацелился в середину её построения, два боковых расходились к «флангам». Никакой хитрости в этом не было, и именно это и было хитростью: Суровцев предлагал ей задачу простую и рассчитывал, что она начнёт искать в ней сложную.

Терпение на войне — тот же боезапас. Его тоже можно расстрелять раньше времени.

Доклады пошли гуще.

— Первая группа: цели в захвате, огневые решения по всем секторам есть. Коменданты просят огня.

— Ждать, — сказала Зимина.

— Сто шестьдесят. Вторая группа просит огня: головной дредноут центрального «конуса» входит в зону уверенного поражения. По расчёту.

— По расчёту — не по факту. Ждать.

Она выросла перед главным экраном и неподвижно и смотрела не на сами «конусы», а на цифры при них. Цифры честнее картинок. Сто пятьдесят. Сто сорок пять. Канониры четырёхсот орудий держали пальцы над гашетками, и Зимина чувствовала через десятки тысяч километров, как всем им хочется. Хотеть им было можно. Стрелять — нет.

— Сто сорок, — произнесла она вслух, хотя цифры видели все. Счёт вслух был не докладом, а дисциплиной: пока командующая считает, ни один канонир не выстрелит раньше её голоса.

— Госпожа контр-адмирал, — тихо спросил император, — ведь они выстрелят первыми?

— Выстрелят, государь. Обязательно выстрелят, и раньше нас. Корабельные орудия слабее крепостных, к тому же им нет смысла беречь заряды — будут греть нас с дистанции, прощупывать поля. Пусть греют. Щиты крепостей сильней корабельных.

— Сто тридцать, — голос артиллерийского офицера подрагивал на нижних нотах. — Противник открыл огонь. Попадания по внешним секторам первой «линии»… поля держат, просадка в пределах прогноза.

— Вот и погрелись, — улыбнулась контр-адмирала Зимина. — Ждать.

Слово «ждать» она произнесла за эти минуты столько раз, что оно перестало быть словом и стало инструментом — тяжёлым, тупым и очень надёжным. Мостик замер. Император сидел прямо, положив обе ладони на планшет, словно придерживал его, чтобы не улетел. Вычислитель молча подводил красную черту под сотней тысяч. На «Елизавете» стало слышно то, чего в обычное время не слышат: шорох сервоприводов, чей-то вздох. Четыреста орудий ждали одного короткого слова, и слово это принадлежало ей.