Аякс Пападакис не был трусом: трусы в этой войне не доживают до командования крейсером. Но между абстрактной вражеской эскадрой и конкретной миниатюрной брюнеткой, пообещавшей расстрел, он сделал выбор мгновенно и безошибочно. Взгляд его скользнул влево — коротко, виновато, одним глазом, — и этим единственным взглядом капитан сдал командира, себя и всю вахту.

— Александр Иванович, — жалобно сказал он куда-то за край кадра, — я расстрелянным быть не хочу.

Секунды полторы ничего не происходило. Потом слева, скрипнув креслом, в кадр вдвинулся контр-адмирал Васильков — я, как оказалось, всё это время сидел рядом, аккуратно вне объектива. Вид у меня был сконфуженный ровно настолько, насколько бывает сконфужен фокусник, у которого ассистент с перепугу показал залу второе дно шляпы.

— Настасья Николаевна, — поздоровался я так светло, словно они не виделись неделю и не ссорились два часа. — Рад вас видеть.

— Форты, — сказала Зимина. — Верните форты.

— Какие именно?

— Александр Иванович.

— Эти форты я забрал по праву, — сказал я уже серьёзнее.

— По праву сильного или по праву самого наглого?

— По праву полученного разрешения. Император дал мне добро. Часть резерва встанет с той стороны планеты и прикроет два самых опасных направления — те, из-за которых меня час назад чуть не подняли на смех.

— Император. Дал вам. Добро. — Зимина разобрала фразу на части, как разбирают оружие: медленно и не глядя. — Когда, позвольте узнать? Государь покинул мой мостик вместе с вами и с тех пор из апартаментов не выходил.

— В коридоре и дал. Когда мы вышли после совещания. Разговор был короткий, но содержательный.

Она вгляделась в моё лицо. Врать я умел — этому искусству меня учили люди с фантазией. Но был у меня один недостаток, за который Настасья Николаевна, похоже, меня и полюбила: глаза. Глаза жили отдельно от текста. Сейчас в них не было ни раскаяния, ни азарта пойманного шкодника — в них стояло спокойное, глухое упрямство человека, который сказал правду, но не всю, и добирать остаток не собирается.

— Хорошо, — кивнула Зимина, и слово упало, как крышка люка. — Сейчас я иду к государю. И если выяснится, что вы соврали, то к стенке вместо капитана Пападакиса — который, замечу, уже пошёл на сделку с совестью и следствием, — встанете вы. Расстрельную команды обещаю подобрать достойную.

Она ударила ладонью по клавише, оборвав связь на середине моего вдоха, и вскочила с кресла раньше, чем погас экран. Вахта на мостике синхронно уткнулась в пульты: смотреть вслед командующей, идущей такой походкой, не решился никто.