Хороший вопрос. Простой. Она открыла рот для доклада по форме и обнаружила, что формы не существует: устав не предусматривал рапорта о краже ста крепостей её боевым товарищем.

— Контр-адмирал Васильков, ваше величество. Он увёл форты второй линии обороны. — Слова наконец построились в колонну. — Буксиры утаскивают их за планету прямо сейчас. В тыл. И возвращать их этот… Александр Иванович, судя по всему, не собирается.

— Сколько? — переспросил мальчик.

Зимина отметила очерёдность: вопрос «зачем» у этого ребёнка шёл вторым. Начинал он со счёта.

— Сотню, ваше величество. Половину резерва.

Государь молчал, но лицо его работало: брови сошлись, губы сжались. Мальчик обдумывал услышанное с той сосредоточенностью, с какой взрослые обдумывают только собственные ошибки.

— Есть ещё одно, ваше величество. — Вот здесь пришлось сделать усилие, и Зимина с досадой почувствовала, что смущается, как лейтенант на первом докладе. — Контр-адмирал ссылался на вас. Он заявил коменданту резерва, а после и мне, что это вы ему разрешили.

Она приготовилась к чему угодно, кроме того, что увидела. Государь отвёл глаза. На полсекунды, не дольше, но для человека, привыкшего выдерживать взгляды целых штабов, эти полсекунды стоили признания.

— Я действительно дал Александру Ивановичу согласие, — ровно сказал он. — На заградительные меры с тыльной стороны планеты. Он подошёл ко мне после совещания и попросил разрешения прикрыть направления, которые считает опасными. Я разрешил. — Пауза вышла взрослой, выдержанной. — Число фортов при этом не обговаривалось.

Мальчик докладывал — ровно, по существу, как равный равному, без единой извиняющейся ноты. Зимина поймала себя на том, что слышит собственные штабные интонации, и не решила, льстит ей это или пугает.

Внутри у Настасьи Николаевны случились одновременно два чувства, и оба недостойные. Первое — облегчение: Василькова не солгал. Не солгал, прикрываясь именем государя, соответственно расстреливать его не придётся. Второе касалось её самой: она вдруг увидела со стороны, как выглядела бы сейчас, окажись ссылка на государя выдумкой, — мстительной женщиной, прибежавшей топить обидчика. Васильков не солгал. Он поступил хуже: сказал правду и растянул её на сто фортов.

— Заградительные меры, ваше величество, — это десяток крепостей, — проговорила она, следя за собственным тоном, как канатоходец за тросом. — Ну, два десятка. Сто единиц — это уже не мера. Это половина нашей второй линии.

— Арифметику я понял, Настасья Николаевна. — В голосе мальчика прорезалось что-то металлическое, отцовское, и Зимина в который раз подумала, что династическая наследственность — вещь безжалостная. — Идёмте. Я как раз собирался в рубку.