расправлялись, а спины выпрямлялись, словно они вспоминали, что значит стоять, а не ползать. И эта волна выплеснулась наружу, в жилое поселение у подножия храмового комплекса. Это уже не было тактическим захватом. Это была резня, которой я не управлял, а лишь дал старт и указал направление. Размышления мои в тот момент были холодны и остры, как скальпель: мораль? В этом мире её нет. Есть только цепи и хлысты, которые мы только что сменили на мечи. Остановить их? Сделать бунт «цивилизованным»? Нет. Кто я такой, чтобы судить и отбирать право на месть? Я, Егор Клюквин, автослесарь из другого мира, который сам только что размозжил несколько черепов и ему всё мало. Если потребуется я пройду по трупам до самой Антипирамиды. Рабы, вооружённые и пьяные от ярости, вламывались в дома жрецов низшего ранга, писцов, слуг, торговцев — всех, кто не был рабом, кто питался их потом и кровью. Двери вылетали с петель, из домов доносились крики ужаса, мольбы, а затем — предсмертные хрипы, смешанные с влажным чавканьем металла в мясе. Я видел, как седой старик с киркой в руках снова и снова опускал её на тело нечастного писца в белых одеждах, его лицо искажалось гримасой ярости, а руки дёргались в ритме, похожем на отбойный молоток. Видел, как женщины-рабыни тащили за волосы наложниц своих бывших хозяев, избивая их камнями, их крики сливались в хор, полный долгожданной мести. Краем глаза я выхватывал из общего безумия отдельные, отвратительные сцены, как уродливые жемчужины на нити хаоса, и каждая вызывала во мне вспышку глубокого морального удовлетворения. Люди становятся чудовищами быстрее, чем скажешь «Апоп». Толстый, холёный торговец, пытавшийся откупиться мешочком с золотом, был загнан в угол. Один из рабов, тощий сириец, вырвал у него мешок, высыпал монеты на землю, а затем начал запихивать их торговцу в глотку, пока тот не захлебнулся, давясь собственным богатством. «Классика, — подумал я. — Деньги — это яд. А теперь они буквально его отравили». Двое бывших каменотёсов, братьев-нубийцев, поймали надсмотрщика, который славился своей жестокостью. Они не стали его убивать сразу. Они методично, с тем же ритмом, с каким раньше дробили породу, разбили ему суставы своими тяжёлыми деревянными молотами. Их лица оставались бесстрастными, как у конвейерных рабочих, а жертва выла, корчась в агонии. Интересно это справедливость или просто зеркало их собственной боли? Я знал ответ — это и то, и другое. Из окна второго этажа богатого дома вышвырнули женщину в белых льняных одеждах. Она