— Убрать оружие! — приказал я. — Заходим спокойно! Всем оставаться во дворе и ничего не трогать!.
Это тоже было в диковинку брабантцам. Привыкли врываться в крепость, убивать всех и грабить, а тут как будто в гости пришли. Они следовали за мной, готовые в любой миг укокошить любого, кто окажет сопротивление. Вот только оказывать его было некому, потому что на стенах стояли валлийские лучники, которые уже перебили всех, кто оказывал или мог оказать сопротивление.
Возле ворот лежало двое мавров с перерезанными глотками. Еще несколько человек, пронзенные стрелами, валялись по всему двору. Пятеро — возле входа в четырехэтажное здание, дверь в которое была закрыта. Рядом с входом стояли Умфра, Джон, Нудд и Рис. По бокам возле стен в здании были проходы тоннельного типа с открытыми воротами.
Я показал на них и приказал Марку, которого я перевел в командиры брабантских рыцарей и назначил ему пять долей от добычи:
— Отправь в каждые по десять человек. Пусть ничего и никого там не трогают, если не будут сопротивляться.
Остановившись перед входом в здание, я подозвал Блашку. Десяток альмогавар ехали на лошадях следом за брабантцами. Их не будили ночью, но альмогавары сами встали и тихо оседлали лошадей. Они были больше брабантцев удивлены, как легко мы захватили крепость. Предполагали сидеть под ее стенами несколько месяцев, а тут на тебе…
— Скажи сарацинам, что, если сдадутся, всем сохраню жизнь, — приказал я командиру альмогаваров.
Блашку произнес мое обещание на мосарабском. Какое-то время в здании было тихо, затем открылся ставень-решетка на окне на третьем этаже. В нем появилась голова мужчины лет сорока, круглолицее, заплывшее жирком, с широкими и густыми усами. На голове был шлем, не обмотанный, как обычно, чалмой. Мужчина произнес длинную, витиеватую фразу. Я понял только начало ее — восхищение моим полководческим талантом. Что хотел, то и понял.
Блашку опустил эту часть речи мавра, перевел только ее суть:
— Требует, чтобы ты поклялся, что сохранишь жизнь ему и его семье.
— Скажи, что мне проще убить того, кто сомневается в моей честности, — выдал я. — Если он — знатный человек и может заплатить выкуп за себя и семью, то мне нет смысла разделываться с ним.
Блашку перевел. Мавр помолчал какое-то время, жуя кончик левого уса, затем произнес короткую фразу, которую я понял без перевода: «Хорошо, я сдаюсь».
Дверь открыл слуга — мальчишка лет восьми, белобрысый и конопатый, явно с севера Европы. Одет он был в старые и грязные рубаху и штаны из желтовато-белой грубой ткани.
— Ты как здесь оказался? — спросил я на нормандском.