Замок — тоже деревянный мотт и бейли — принадлежала графу Честерскому и располагалась примерно в дне пути отсюда. Там нес службу отряд из двух рыцарей и двух десятков пехотинцев, основной задачей которых было сообщать графу, какую еще его деревню разграбили люди Роберта де Бомона.
— Предупреди их, что эти солдаты нужны мне живыми и здоровыми, заберу недели через две, расходы на питание компенсирую, — проинструктировал Джона.
4
Мой отряд теперь весь был конный, и мы могли намного быстрее перемещаться в нужное место. Тибо Кривой рассказал мне, что их отрядом, собранным из наемников и вассалов графа Лестерского, командует рыцарь Бодуэн из Фландрии, приятель Вильгельма Ипрского, графа Кентского. В отряде было около пятисот человек, но все вместе никогда не нападали. Часть отряда, примерно полторы сотни, где-то южнее грабят владения графа Глостерского или его сторонников.
— Там в основном фламандцы, — сообщил он. — Наши здесь остались, чтобы, если ситуация изменится, без проблем перейти на сторону графа Глостерского. Он пригрозил, что не будет нанимать тех, кто воевал против него.
— Тогда ему скоро не с кем будет воевать! — произнес я.
— Да, — согласился Тибо, — всем стало наплевать, кто король по праву, а кто нет, лишь бы хапануть побольше, пока война не кончилась. — Он тяжело вздохнул. — Сам надеялся разбогатеть, а потом купить домик в крепком городе и дожить последние годы спокойно.
— Рана заживает хорошо, может, еще успеешь, — утешил я. — У меня большое подозрение, что война не скоро закончится.
— Кому я нужен без коня и доспеха?! — резонно заметил рыцарь.
— Выздоравливай, а там подумаем на счет коня и доспеха, — сказал я.
Тибо Кривой сразу приободрился:
— Я слышал, Гилберт у тебя служит.
— Да. Женился на сестре моей жены, и я дал ему манор в Линкольншире, — рассказал ему.
— Повезло парню! — с завистью воскликнул Тибо и как бы шутливо спросил: — А больше сестер на выданье нет?
— Увы! — ответил я. — Но и для тебя что-нибудь придумаем. Главное, выздоравливай.
— Теперь должен выздороветь! — произнес он повеселевшим голосом и посмотрел на меня, как ребенок на Деда Мороза, принесшего подарки.
Людям двенадцатого века, жестокого, безжалостного, мои проявления человечности кажутся удивительными. Через восемь с небольшим веков в Западной Европе таких, как я сейчас, будут считать извергами. Помню, на курсах английского на Мальте со мной в группе занимались студенты из Испании. Им правительство оплачивает три недели обучения. Они были уверены, что у верблюда в горбу вода. Я рассказал, что мой приятель тоже так думал. Воюя в Афганистане, он решил проверить и прострелил горб. Оттуда потекла кровь. Закончив рассказ, почувствовал, как изменилось отношение ко мне: от меня все как бы внутренне отодвинулись. Они почему-то решили, что я тоже воевал, а значит, убийца.