Редактор сделал еще одну пометку.

— БиБиСи захочет собственный голос за кадром, не голос вашего пресс-офицера. И БиБиСи захочет задать пилоту один человеческий вопрос. Не о цифрах и не о секретах, а о том, что чувствует человек, который взлетает в море, когда вся страна смотрит на это.

Хэлфорд чуть улыбнулся, и это была редкая улыбка военного, который понимает силу простого.

— Этот вопрос можно задать. Но ответ будет не о чувствах, сэр, а о работе. Такие люди обычно так и говорят.

Редактор закрыл блокнот.

— БиБиСи согласна на серию из четырех репортажей при условии, что эксклюзив означает доступ, а не намордник. БиБиСи согласна на прямое включение при наличии протокола, который фиксирует, что прерывание возможно только при реальной угрозе безопасности. БиБиСи согласна на международную ленту при условии, что в эфире прозвучит честная формулировка: флот усиливает авианосные силы после потерь и делает это не из слабости, а из необходимости.

Мистер Пембрук, который, кажется, наконец услышал нужное слово «согласна», слегка выдохнул.

— Тогда осталось оформить бумаги, сэр, и определить дату выхода первой группы на корабль.

Коммодор Хьюз быстро пролистал календарь.

— Посадка на авианосец через сорок восемь часов. Первый эфир через семьдесят два часа. Это даст время подготовить монтаж первого выпуска, а прямое включение проведем на второй день учений.

Редактор встал, и в его движении было ощущение завершенной сделки.

— Тогда БиБиСи направит продюсера, оператора, звукоинженера и редактора текста. И БиБиСи попросит одно, адмирал. Не пытайтесь превратить море в сцену театра. Море всегда видит фальшь.

Хэлфорд поднялся тоже, и теперь они стояли лицом к лицу, два разных рода власти, которым

приходилось делить одну страну.

— Фальшь нам не по карману, сэр. После последних недель фальшь для флота стала роскошью.

Когда все вышли из зала, кое-кому коридор показался еще холоднее, чем прежде. Редактор шел рядом, и было слышно, как он тихо, почти себе под нос, проговорил:

— Забавно, что адмиралы хотят лечить доверие прямым эфиром, а редакторы лечат эфир доверием. Если оба врача ошибутся, пациентом окажется население не одной страны.

Внизу, у входа, морской пехотинец снова отдал честь, и в этом жесте было что-то успокаивающее, как в правильно выполненной процедуре. Седан увез главного редактора в темноту лондонских улиц, а Адмиралтейство осталось позади, наполненное своим особым звоном, когда тишина скрывает не пустоту, а подготовку.

Сопровождающему офицеру в ту ночь долго не давала покоя одна мысль, которая не входила ни в один протокол. Флот хотел показать миру сталь и порядок, а телевидение хотело показать человеку смысл. Между этими желаниями лежала тонкая линия, похожая на кабель торпеды, которая держит цель в своем прицеле до последнего момента. Стоило кому-то одному дернуть слишком резко, и взрыв мог произойти не в море, а в сознании зрителя. Именно поэтому встреча, на первый взгляд похожая на обычную сделку между ведомством и редакцией, ощущалась как часть большой кампании, где каждый кадр становился залпом, а каждая пауза в эфире могла оказаться недосказанным признанием.