— Я не буду обещать невозможного, — сказал я честно, и в горле пересохло. — Я могу гарантировать контроль по времени и по мощности. «Помощник» умеет ставить окно помех с точностью до долей секунды, а «Друг» может анализировать их режимы по радиопризнакам. Мы не включим воздействие, если они запускают самолеты или если у них идет маневр в узости. Мы выберем момент, когда они на ровной воде, на прямом ходу, с минимальной операционной активностью. И если хоть один параметр будет рискованным, мы отменим. Я не хочу, чтобы из-за нашей игры погиб кто-то, кто даже не понимает, в какой игре он оказался.

Измайлов кивнул, и этот кивок был тяжелее подписи.

— Хорошо, — сказал он.

Я почувствовал, как внутри меня на секунду отпускает. Не потому что стало спокойно, а потому что появилось четкий вектор приложения усилий, а это всегда лучше хаоса.

Измайлов впервые за весь разговор зажег сигару. Огонек на секунду осветил его лицо, и я увидел, как у него дрожит пальцы не от старости и не от усталости, а от той концентрированной злости, которую он держал внутри, как сжатую пружину. — Они любят играть в мораль. Давай заставим их сыграть в нее против себя.

Мы постояли еще немного в тишине. Снаружи море шумело ровно, будто у него был свой вечный метроном, а в каземате висел запах табака и камня. Я ощущал, как «Друг» аккуратно фиксирует решение в журнале, как «Помощник» на орбите уже строит ветки сценариев и рисует в воздухе невидимую карту вероятностей. И вместе с этим я ощущал другое, человеческое: мое собственное внутреннее напряжение не исчезло, оно просто приняло форму, став похожим на нож в ножнах, который не режет, пока его не достали, но всегда напоминает, что он есть.

Он затушил сигару о камень, и я машинально отметил, что он сделал это аккуратно, без лишнего следа, будто и в таких мелочах сохранял дисциплину.

— Ладно, — сказал он уже другим тоном, деловым и сухим. — Возвращаемся. И еще одно, Константин. Сегодня ты молодец, но не дай этой победе ударить тебе в голову. Мы не на спектакле, мы в жизни. А в жизни аплодисменты часто звучат уже на похоронах.

Когда мы дошли до дороги, «Муха» в тени едва заметно сместилась, подтверждая, что никто не приближался. «Птичка» над нами оставалась невидимой, но я ощущал ее присутствие, как ощущают присутствие глаза, которые не моргают. И где-то там, выше облаков, «Помощник» уже держал в памяти каждое слово, сказанное в чужом зале, каждое наше слово в этом каменном капонире, и, что страшнее всего, он держал вероятность того, что завтра мир сделает шаг, от которого назад уже не отступить.