Измайлов ответил вместо меня, спокойно, но так, что в его спокойствии слышалась готовность.

— Нам и так тесно, сеньор, — сказал он. — Просто мы привыкли работать в тесноте. Действуйте.

Я отключился и на секунду остался сидеть, глядя на зеленый свет лампы, который делал бумагу на столе почти больничной. Внутри у меня было чувство, будто мы только что поставили шахматную фигуру на доску, но партия начнется не завтра и не послезавтра, а в ту секунду, когда британская лодка снова решит, что море принадлежит ей. Измайлов поднялся, подошел к карте и провел пальцем по линии рубежа, который мы уже называли противолодочным «поясом», и тихо сказал, как будто не мне, а самому себе.

— Если мы научим аргентинцев правильно тащить службу, у них появится реальный шанс на победу.

Измайлов посмотрел на меня, и в его взгляде была усталость человека, который знает, что любые планы в итоге проверяет дело.

Мне хотелось верить, что наш план сработает и что британская тень наконец станет пораженной мишенью.

* * *

Утро было серым и липким, если одним словом, то никаким. В такие дни организм почему-то не радовался тишине, а напротив, начинал ждать удара, потому что опыт уже давно научил: если мир затих, значит кто-то где-то набирает воздух в грудь. Я шел к кабинету Измайлова с привычной папкой под мышкой. Дежурный у двери кивнул мне без улыбки, и я отметил, что он не спросил, как прошло утро, хотя раньше иногда спрашивал. Значит, в коридорах уже пошел слух о том, что у генерала сегодня крайне хреновое настроение…

Глубоко вздохнув, я зашел в кабинет. Измайлов сидел редко, но сегодня он сидел, положив ладонь на край стола, и молчал, глядя в окно, где пальмы качались так медленно, будто их кто-то убаюкивал. На столе лежали сводки, а поверх них стояла чашка с остывшим кофе, и я сразу понял, что он уже читал и уже решил, что ему не нравится.

— Докладывай, Костя, — сказал он спокойно, но этот спокойный голос всегда был хуже раздражения, потому что означал концентрацию. — Только без привычной экскурсии по миру. Мне не нужен каталог событий.

Я поставил папку на стол, не собираясь раскрывать ее, потому что хотел поймать правильный темп, и ответил так же ровно, как он.

— «Помощник» и «Друг» из всего, что произошло за последние сутки, выделили ровно три момента, — сказал я. — Остальное или шум, или повторение, или чужая показуха для внутренней аудитории.

Измайлов поднял взгляд, и я заметил, как он на секунду напряг челюсть.

— Начинай, — сказал он.

Я кивнул и начал доклад. В голове уже всплыли пометки «Друга» и «Помощника», сухие строки с временными метками, а рядом шли мои собственные наблюдения, потому что я давно научился не доверять одному источнику, даже если этот источник не человек.