Я спускался по ступеням, спотыкаясь, словно слепой. Каждое слово Даниэль эхом отскакивало от стенок черепа, причиняя почти физическую боль. Этого не может быть. Просто не может. Даниэль сошла с ума, диагноз верен, она придумала это лицо, подставила его под образ врага…

Но внутри, под толщей отрицания, пульсировала ядовитая истина: у этой сломанной, уничтоженной девушки не было ни единой причины лгать ему сейчас. Она ничего от него не хотела. Она просто пряталась в своей норе.

Я замер посреди тротуара. Голова раскалывалась на части от пульсирующей боли. Зачем? Зачем адвокату, человеку с миллионными гонорарами, марать руки о дело студента-насильника? Зачем Норвуд Ковингтон прикрыл Зейна Донована? Для чего он стал адвокатом дьявола?

Какая между ними связь?

Этот вопрос пульсировал в висках, требуя ответа, и я с ужасом понимал, что, начав копать эту могилу, я могу похоронить в ней всю свою прежнюю жизнь.

Вибрация телефона в кармане брюк ударила по бедру, как разряд дефибриллятора. Я вздрогнул. Вытащил аппарат онемевшими пальцами, мазнув взглядом по экрану.

Киана.

Я провел свободной рукой по лицу, стирая холодную, липкую испарину, и нажал зеленую кнопку. Мне нужно было зацепиться за нее. Как за спасательный трос в мире, где внезапно исчезла гравитация.

— Киана? — мой голос прозвучал так, словно я не пил несколько дней. Сипло. Жалобно.

В динамике раздался звук, от которого у меня по спине поползли ледяные мурашки. Она смеялась. Но в этом смехе не было ни капли радости — это был сухой, надломленный хруст, с каким ломаются сухие ветки под ногами.

— Почему ты не пришел ко мне?

Слова ударили под дых. Я остановился посреди тротуара, не дойдя до своей машины пару шагов.

— Почему ты меня бросил, Тэтчер⁈ — смех мгновенно захлебнулся, сорвавшись в истошный, вибрирующий от боли крик. На заднем фоне я отчетливо услышал надрывный рев двигателя. — Почему⁈ Ты же обещал, что мы съездим вместе, что мы вместе заберем этот чертов конверт!

Фурия сорвалась с цепи.

И, судя по звуку двигателя, ревущему на заднем фоне, она неслась в пропасть. Это была та самая, неконтролируемая реакция, которой я и ждал от Кианы, но от которой у меня всё равно заледенела кровь.

Я рванул на себя ручку машины.

— Киана, — мой голос звучал обманчиво ровно. — Скажи мне, где ты?

— Она призналась! — ее крик разорвал динамик, смешиваясь с воем ветра. Она ехала с опущенным стеклом на запредельной скорости. В этом крике не было злости — только искореженное, выпотрошенное горе. — Моя мать… Она просто стояла на кухне, смотрела, как меня трясет, и сказала, что это Норвуд! Что он заставил ее солгать!